спиной висела картина художника Стайхена, и глядя на хаотичные движения Кравана, мы боялись, что он вот-вот – нарочно или случайно – её свалит; затем он принялся раздеваться, сняв пиджак, а следом и подтяжки. Публика от такой экстравагантной преамбулы поначалу замерла в оцепенении, которое вскоре сменилось возмущённым ропотом. Дирекция галереи вызвала полицию, и когда Краван, повиснув на трибуне, огласил аудиторию одним из самых оскорбительных эпитетов, которые только существуют в английском языке, несколько не пойми откуда взявшихся копов схватили его и, с профессиональной сноровкой надев на него наручники, выволокли наружу. В пустеющем зале царило тем временем полное моральное и физическое смятение. Он наверняка угодил бы в тюрьму, если бы не Аренсберг, который сразу же заплатил за него штраф и увёз его к себе, подальше от негодующей толпы. Если добавить, что публика состояла в основном из изысканных дам, покровительниц искусства, специально приглашённых ради ознакомления с секретами «футуристической» (как тогда говорили в Нью-Йорке) живописи, то несложно представить себе, что скандал удался на славу. – Какое изумительное выступление! – воскликнул Марсель Дюшан, когда мы все в тот вечер снова собрались у Аренсберга. Краван, не успевший ещё к тому времени окончательно протрезветь, сидел с мрачным и отрешённым видом в углу и отказывался обсуждать с кем бы то ни было свой подвиг, который мог ощутимо усложнить его положение в Нью-Йорке. Вскоре мне удалось найти ему временную работу в качестве переводчика у одного профессора философии, который хотел лично наблюдать за переводом своих трудов. Для этой деятельности нужно было какое-то время пожить за городом, в семье с очень строгим, пуританским укладом. Сначала я сомневалась, стоит ли вообще рассказывать ему об этой возможности, которая бы обеспечила ему достойное существование в обмен на простую работу, но которая требовала от него определённой степени порядочности. Ручаться за моего ставленника я не могла. Наконец, я решилась жёстко поставить перед ним вопрос о доверии. – Краван, – сказала я ему, – поклянитесь мне, что не станете воровать фамильное серебро, будете вежливо вести себя с дамами, перестанете напиваться и т. д. и т. п.… Он так горячо и чистосердечно обещал выполнить все мои требования, что у меня не осталось ни единого сомнения в его благих намерениях. Он, как ребёнок, радовался при мысли о том, что ему предстоит жить в деревне, бегать по полям и лесам, отдалившись на время от спиртного и скандалов.