— Заткнись! — Прикрикнул на меня и хотел было дернутся в мою сторону один бойцов. Видно очень хотел вбить эти слова. Но остался на месте, сверля взглядом.

— Сам заткнись. — Попытался было спровоцировать я его. — Удел собаки — палка и кость, и лаять по команде. Лишь волку доступны зубы и злость. Так что залезь в конуру и не лай, пока не позовут.

Мне совершенно не нравилось все происходящее, это очень сильно напоминало суд. Где у меня нет ни права голоса, ни права выбора. Это было какое-то зазеркалье. Я выбился из сил пытаясь их спасти, предупредить, хоть чем то помочь. А теперь они меня собираются судить. Причем совершенно непонятно за что! У меня отчетливо возникло чувство, что я нахожусь не с той стороны стены, с какой надо, а саму стену я даже не видел. Внутри словно волна темная волна начал расти отдельный вид гнева. Он вылезает только тогда, когда те, кому мы искренне пытаемся помочь. Делают все нам назло. И вот такая темная муть начала нарастать, распускаться, словно гротескный бутон. И это было плохо, потому что когда я злился, я мог легко ляпнуть что-нибудь не то и не тому. Что лишь усугубит ситуацию.

— Видели, — пыхнула она трубкой и по залу начал расползаться сладковатый аромат дурмана и жженой ванили, и ко всему прочему, я понял, что очень хочу курить. — Он же ничего ведь не боится. И надо полагать, что его слова не были пустым бахвальством горячего подростка. Я в полной уверенности, что кандалы, ему бы не помешали справится с доном Сарьено.

Костяшки на его кулаках побелели, играли желваки на челюсти борясь с порывом гнева. Но воспитание взяло верх над характером помноженным на гордость своего рода. На службу королю никогда не попадали простые люди. Королю могут служить только костеродные, и вся личная гвардия состояла только из высоких господ.

— Ваше Величество, — спросил он продолжая сжимать кулаки, — разрешите проучить выскочку хорошим манерам.

— Не стоит, — ответил королева-мать выдыхая дым, — во всяком случае пока не время. Но я могу вам пообещать, что если нам не понравиться ответы молодого человека. У вас будет правого сделать это первым.

— Спасибо, Ваше Величество. — Сказал он прожигая меня многообещающим взглядом.

— А что до вас, молодой человек. — Проскрипела словно старое железо голосом. — Если хотите отвечать на вопросы избитым, только скажите. Мне семьдесят четыре года, и я не мой горячий внучок Альберто. И умею сдерживать эмоции. Во всяком случае на время. И как видите, вместо того, чтобы хоронить сына, убитого у меня на глазах. Искать этих ублюдков или заниматься ворохом неотложных дел, который больше чем кряж гребаных Сагитовых гор. Я вынуждена, — она помахала трубкой неопределённо в мою строну, — смотреть на взбрыки какого-то подростка.