– такой родной, такой забытый. Губы сами шевельнулись, выдавливая хриплый шепот: – Маришка… Мы с маменькой… всю рощу обыскали… каждый кустик… а ты вот где пряталась… Где-то рядом раздался резкий вдох – кто-то ахнул, будто от неожиданного удара. И сквозь пелену боли Митя понял, что все это взаправду, что он сейчас выдал то, о чем следовало молчать. С трудом приподняв тяжелые веки (правый глаз упрямо не открывался, затянутый липкой пеленой запекшейся крови), он увидел склонившееся над ним бледное личико Лизы. В тусклом свете фонаря ее зеленые глаза казались почти прозрачными, смотрели пронзительно-отчетливо, будто видели не просто избитое лицо, а самую сокровенную суть. Дрожащие пальцы, осторожные, как крылья испуганной птицы, коснулись его щеки. Холодная мокрая тряпица приятно обожгла разгоряченную кожу, смывая липкую смесь крови и пота. – Простите, – голос звучал хрипло, будто сквозь рваную марлю. – Это я… еще от сна не отошел… – Он попытался улыбнуться, но тут же скривился от боли – треснутая губа напомнила о себе резким уколом. Не хотел пугать девушку, не хотел, чтобы эти глаза смотрели на него с таким… с таким странным выражением. Лизонька молча кивнула, снова смочила тряпицу в жестяной миске и аккуратно провела по его лбу, смывая липкие пряди волос. Потом неожиданно мягко подвела руку под его затылок, приподняв голову, и поднесла к потрескавшимся губам глиняную чашку. Горький дымчатый запах ударил в ноздри еще до первого глотка. Зелье оказалось обжигающе-горячим, терпким и невыносимо горьким одновременно – будто кто-то смешал полынь, перец и еще что-то неуловимо знакомое. Митя закашлялся, чувствуя, как едкая жидкость обжигает горло, и инстинктивно отстранился, но девушка оказалась настойчивой. – Пейте. Так надо, – в ее голосе прозвучала сталь, неожиданная для такой хрупкой фигурки. Он послушно кивнул и, зажмурившись, одним движением опрокинул чашу. Жидкость обожгла пищевод, а через мгновение в животе разлилось леденящее пламя. Казалось, кто-то запустил в его нутро стаю бешеных ежей – все скрутило, перевернулось, заныло тупой невыносимой болью. Митя, скрипя зубами, свернулся калачиком, судорожно впиваясь пальцами в комковатый матрас. «Отравили… Вот и все… Дожил, Демидов… – В висках стучало, а перед глазами плясали черно-красные пятна. – Ничего не узнал… ничего не успел… И никто даже могилу не найдет…» Но едва он мысленно попрощался с жизнью, как боль внезапно отступила, сменившись странным теплом, которое разлилось от живота к конечностям. Туман в голове