от аромата которых в животе заурчало. Гобелены на стенах со сценами охоты создавали ощущение, будто он не в подземелье вовсе, а как минимум у губернатора, а то и у императора во дворце. – Нравится мое скромное жилище? – усмехнулся Алексей, не сводя с Мити взгляда. – Определенно получше, чем то, где мне довелось погостить, – ответил бывший маг. – Демидов Дмитрий Тихонович. С кем имею честь? – Алексей Михайлович, – отозвался хозяин. – Приятно познакомиться. – Взаимно. Митя шагнул вперед, но Алексей вскинул руку: – Пожалуйста, не приближайтесь. Мне проще разглядывать вас на расстоянии. – Что ж, воля ваша. – Митя легко согласился и покосился на стол, уставленный яствами. В желудке тут же заурчало, да так, что услыхал даже хозяин зала. – Вы, верно, голодны? – предположил Алексей, тихо улыбаясь, и указал на свободный стул подле Мити. – Присаживайтесь и угощайтесь. Мне одному все равно столько не съесть. Митя улыбнулся в ответ, про себя отмечая странный контраст: железная воля, с которой этот человек прогнал Лютиковых, и вдруг – почти смиренная уступчивость. Такой либо умен и опасен, либо глуп и двуличен. Любой вариант Мите не нравился, и он решил пока не раздражать нового знакомого – хотя бы до тех пор, пока не разберется, что к чему. Пользуясь приглашением, Митя сел за стол, подоткнул за ворот салфетку из тонкого льна без какого-либо вензеля и принялся накладывать еду. Перед ним в мягком свете канделябров струились ароматы ухи – янтарной, с плавающими ломтиками стерляди, отороченными розоватой тешкой, с кружочками хрустящих кореньев и укропом, чуть тронутым паром. Рядом, в серебряной супнице, дымился борщ, густой, как бархат, с темно-рубиновой свеклой, нежными кусками говядины и сметаной, тающей, будто первый снег на теплой крышке пирога. На широком блюде под румяной корочкой лежал поварской пирог – слоеное тесто, скрывающее сочную начинку из рябчиков с груздями. А рядом, в овальном фаянсе, золотился жареный судак, обложенный раковыми шейками, с каперсами, будто темными бусинами, рассыпанными по нежной плоти рыбы. Отдельно, в хрустальной вазе, переливался клюквенный кисель, густой и блестящий, как застывший рубин. На фарфоровом подносе высились миндальные трубочки, посыпанные сахарной пудрой, и нежные бисквитные профитроли, наполненные ванильным кремом. Между бокалов с темно-вишневым крымским вином, отливающим гранатовыми бликами, стоял графин с настоем смородиновых листьев – прохладный, с легкой горчинкой, чтобы оттенить сладость десерта. Все это – и дымящиеся