Внезапно скрипнула дверь, и ко мне вышла Василиса. Девушка с любопытством покосилась на лиру, устраиваясь рядом на скамье.

— Надо же, не знала, что вы владеете музыкальным инструментом, — с лёгким удивлением протянула она.

Я усмехнулся и, не прерывая игры, отозвался:

— Я получил довольно разностороннее образование в юности. Да и с этой лирой у вас, барышня, можно сказать, родство.

Василиса непонимающе нахмурилась. Я пояснил, кивнув на полированный корпус инструмента:

— Михей вырезал её из ольхи.

Девушка тут же надула губы и шутливо пихнула меня в плечо. Рассмеявшись, я продолжил наигрывать знакомый наизусть мотив. Какое-то время мы молчали, слушая музыку. Затем Василиса негромко спросила:

— Красивая мелодия, но незнакомая. Вы где её услышали? В Эфирнете?

— Нет, — покачал я головой, погружаясь в воспоминания, — её часто играла моя матушка. Она же и научила и меня.

— Мелодия прекрасная, хоть и печальная, — задумчиво произнесла девушка. — Только вот стихов не хватает.

Я улыбнулся уголками губ и, прикрыв глаза, начал вполголоса напевать:

♪ Мать мне говорила,

Что однажды я

Буду на драккаре

Бороздить моря [1] ♪

Голос мой стал ниже, глубже, словно звучал не из моего горла, а из самой груди. Струны лиры вторили, посылая в морозный воздух трепетную дрожь.

♪ Смело в бой я веду

Знатный свой корабль,

Курс на гавань мы держим,

Враг будет повержен,

Враг будет повержен! ♪

Когда последние ноты растаяли в тишине, я медленно разлепил веки и покосился на Ольховскую. Та смотрела на меня во все глаза.

— Удивительно, как преображается ваш голос, когда вы поёте, — тихо проговорила она. — Столько силы в нём. Будто и не юноша вовсе, а зрелый муж!..

— Матушка говорила, что песня либо идёт от сердца, либо не идёт вовсе, — я отложил лиру. — Фальшь люди всегда чувствуют.

— Расскажите о ней, — попросила девушка. — Какой она была?

Я прикрыл глаза, вспоминая:

— Сильной. Никогда не видел, чтобы она плакала или жаловалась, хотя жизнь её не баловала. При этом умела радоваться мелочам: первому снегу, весенним цветам, тёплому хлебу… Любила петь за работой. А уж характер… — я хмыкнул. — Когда злилась, даже отец старался не попадаться ей на глаза.

— Вы её очень любили, — в голосе Василисы прозвучало понимание.

— Да. Она научила меня многому. Честности. Тому, что настоящая сила — в людях рядом с тобой. Что один в поле не воин, как бы силён ни был… — я помолчал. — Когда её не стало, я долго не мог этого принять. Постепенно боль ушла, осталась только благодарность. За всё, что она мне дала.

— С каждым годом я помню свою всё меньше, — тихо призналась Василиса. — Она умерла, когда я была совсем ещё ребёнком. Целители ничего не смогли сделать…