Артобстрел продолжался, и площадка подрагивала от ветра на высоте. Люди переминались с ноги на ногу, проверяя оружие, затягивая ремни, пряча руки в перчатки. Напряжение давило, как барометр перед грозой, и я чувствовал сотни натянутых нитей черезВоинскую связь .

Василиса стояла между Сигурдом и Евсеем, прижимая к себе жезл обеими руками. Пальцы побелели от хватки. Губы стиснуты, подбородок приподнят, зелёные глаза выдавали то, что гордая осанка пыталась скрыть. Княжна нервничала, и я понимал почему: не так уж давно она наблюдала светКоролевского проклятия и считала, что я умираю.

— Страшно, Василёк? — окликнул я негромко, чтобы слышали только ближайшие. — Ничего страшного. Если погибнем, завтра выходной.

И подмигнул.

Сигурд фыркнул. Пожарский, сидевший на корточках у ограждения, гоготнул. Торвальд, одноглазый норвежец с голосом портовой лебёдки, хохотнул в кулак. Гвардейцы заржали дружно. Василиса закатила глаза.

Пожарский поднялся, отряхнул колени и обернулся ко всем:

— Ошибаешься, князь. Знаешь, что самое обидное? Если мы сдохнем, Хлад поднимет нас Трухляками, и мы будем воевать на другой стороне. То есть работать всё равно придётся, только уже без жалованья.

Хохот прокатился по площадке. Даже каменнолицая баронесса, дёрнула уголком рта.

— Э, я и так работал бесплатно! — Уртадо ткнул пальцем в Стефана. — Мне обещали, что в Арбитрах знатно платят. Если я и после смерти буду пахать задаром, подам жалобу.

— На кого, Маркос? — Диалло даже не повернула головы. — На Хлада? Пиши заявление, я передам.

— Я тут подумал, — Стефан не унимался, и глаза его горели тем шальным весельем, которое бывает у людей, давно решивших, что бояться бессмысленно. — Если Хлад меня заморозит, вы меня не выбрасывайте. Поставьте у входа в штаб, буду вместо вешалки. Всё польза.

— У входа в штаб, ишь ты чего захотел, — я покачал головой. — Поставим рядом с нужником, будь благодарен. Ты главное руку вот так зафиксировать не забудь.

Вытянул ладонь поперёк груди, параллельно земле.

— Мы на неё туалетную бумагу повесим.

Пожарский захохотал громче всех. Смех на высоте четырёх километров, над облаками, перед боем с Абсолютом, звучал дико и правильно одновременно. Так хохотали мои воины перед каждой битвой, которая могла оказаться последней. Юмор перед смертью был не слабостью, а доспехом, и надевал его тот, кто собирался выжить.

Наклонившись к Голицыной, я произнёс тихо, так что слышала только она:

— Не бойся, Василёк. С тобой ничего не случится, я не позволю.

Она посмотрела на меня снизу вверх, и зелёные глаза потеплели. Короткая улыбка, настоящая, без сарказма и без бравады.