— Он убил Трухляка, — сказал Бертран, подтягивая узел на его запястье. — Бывшего друга. Узнал его лицо. Теперь вот…

Присев рядом, она оценила ситуацию. Менталиста в лазарете не было. Седативного зелья оставалась одна доза — последняя. Можно потратить её здесь или приберечь для следующего такого же. А следующий будет, она это знала.

Можно было уложить его магически индуцированным сном. Крупица резерва — ровно столько, сколько нужно на заживление одного обморожения второй степени. Одна рука или один рассудок.

Придержав ему челюсть, она влила зелье в рот, потом положила ладонь на лоб и отправила в сон. Неглубокий, на четыре-пять часов. Когда он проснётся, станет легче. Или не станет, но по крайней мере он перестанет разбивать себе затылок.

Солдат обмяк. Губы ещё шевелились, повторяя имя друга, но уже беззвучно.

Поднявшись, она почувствовала, что ноги затекли от долгого сидения на корточках. Потирая колено, Юкико перевела взгляд на Меган, которая стояла в трёх шагах и смотрела на спящего солдата. Глаза у неё были красные, лицо осунувшееся, на фартуке кровь, мокрота и спиртовой раствор, но девчонка держалась.

— Меган, — позвала Ишикава.

— Да, госпожа?

— Сколько красных в коридоре?

Девушка сглотнула, сверилась с листком.

— Девять, мадам.

— Тогда хватит стоять столбом.

* * *

Где-то в глубине коридора кто-то пел. Тихо, почти неслышно, монотонно, на языке Оджибве. Ишикава не понимала слов, но назначение песни было понятным без перевода: колыбельная или похоронная, или и то и другое, потому что здесь разница между ними стёрлась. Погребальная песня для тех, кого сожгли без прощания. Единственные проводы, возможные в этом месте.

Руки Юкико мыла ледяной водой из ведра, протирая спиртовым раствором вместо мыла. Пальцы были красными от холода, в трещинах, в чужой засохшей крови под ногтями. Закончив, поправила узел волос на затылке отработанным за тысячу повторений движением.

Из коридора крикнул санитар:

— Мадам Ишикава! Ещё семеро!

Она насухо вытерла руки тряпкой и вышла к следующему ряду носилок. Сорок девять часов без сна. Руки всё ещё не дрожали.

* * *

Восьмой день начался так же, как закончился седьмой, и шестой, и пятый: грохотом орудийных башенок, хриплыми командами на стенах и тусклым светом прожекторов, рассекающих снежную пелену. Каждые два-три часа, преимущественно ночью, на стены набегала очередная волна: десяток Трухляков с востока, пара Стриг с запада, Жнец прощупывает южный фланг, подбираясь к стене на полтораста метров, замирая под обстрелом и уходя обратно в туман, когда башенки начинают бить прицельно. Ни одна из этих атак не была штурмом. Каждая была укусом: мелким, раздражающим, рассчитанным не на то, чтобы убить, а на то, чтобы не дать отдохнуть.