С каждым его словом во мне крепло узнавание. Знакомое, тянущее чувство, которое я носил в себе с прошлой жизни, когда оказалось, что магический дар и защитные заклинания делают меня живучее любого из моих людей. В каждой схватке я выживал, когда рядом падали более слабые, и каждый раз я уходил с поля боя с ранами, которыеЖелезная кровь могла покрыть заплатками, а рядовой солдат с такими же ранениями оставался калекой. Если вообще выживал. И вот сейчас это зеркало в человеческом обличье сидело напротив меня на полу коридора, и повторяло мои же мысли иными словами.

— Командир всегда в долгу перед теми, кто за ним идёт, — выговорил я, не торопясь, взвешивая каждое слово. — И долг этот не гасится, а только копится. С каждым боем, с каждым лицом, которое ты увидел в последний раз. Остаётся нести всё это, потому что больше некому, и однажды груз становится таким тяжёлым, что хочется сбросить, а ты не можешь, потому что это единственное, что отличает тебя от того, кто просто кидает людей в расход.

Чуть склонив голову набок, Стефан слушал, и в глазах его мерцало что-то, похожее на удивление. Оставалось только гадать, как давно кто-то говорил с ним на эту тему и сколько лет он тащил своё бремя в одиночку. По коридору провезли очередную каталку с раненым, и Пожарский проводил её рассеянным взглядом. На ней с забинтованной левой рукой поверх лежал один из рыцарей, ходивших на задание…

— Это как раз он прикрыл мне спину от одного из Жнецов, — обронил Стефан, провожая каталку взглядом. — Я даже имени не знаю.

— Иштван из Мишкольца. Рыцарь Ордена Чистого Пламени, — ровно отозвался я.

На меня Пожарский перевёл взгляд, в котором читалась не столько оторопь, сколько переоценка, словно он заново прикидывал в уме, в какую категорию меня занести.

— Ты знаешь имена всех?

— Стараюсь. По крайней мере, тех, кто лично присягнул мне, — кивнул я.

Разглядывая меня, Стефан молчал, и на лице его медленно проступало осторожное, непривычное уважение.

— Хорошая привычка для командира, — тихо сказал он.

— Скверная привычка, — я откинул голову к стене и прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как тянет затылок от недосыпа. — Потому что потом помнишь каждого, кого потерял.

Между нами легло молчание, заполненное пониманием, и несколько минут мы сидели так, а коридор жил своей жизнью: персонал сновал мимо, из палат доносились приглушённые голоса, где-то хлопнула дверь.

Уже собравшись встать, собеседник замер, потому что я нарушил тишину.

— Когда всё это кончится, у тебя есть, куда вернуться?

Пожарский молчал долго, сжимая и разжимая кулаки, а берцы его постукивали по холодному полу.