Он пытался убить Осиора, опасаясь, что Шестой Трибунальный Истигатор помешает грядущему восстанию магов, разгадает их с Малтором замысел. Но вот, истигатора нет в столице, а еретик расплывчато намекал, что Аурантис, Осиор и другие братья Трибунала канули в небытие и более им не угроза. Но сейчас, внезапно для самого себя, Неро осознал, что вперед его толкает именно мораль старого друга и наставника, та мораль, что он отрицал годами, и которая так его бесила, та мораль, в которую Осиор был десятилетия облачен, будто в волшебную броню.
Для самого себя Неро наконец-то понял, почему он так возненавидел Синего Трибунального Истигатора после его поражения в Табии и бегства из Шамограда. Не потому что Осиор бросил его и Виолу, не потому что он отказался от служения. В тот момент Неро показалось, что Осиор предал то, во что всегда верил, а уважал он его именно за веру в Устав и его нерушимость. Нет, Осиор никогда не был прав в своем следовании Закону Магов — он порабощал колдунов Круга, лишал возможностей и свобод, но отказ от служения своим идеалам был намного более серьезным преступлением, чем следование за ложными постулатами Устава. А теперь… Неро едва не повторил ошибку своего друга. Но он был лучше Осиора. Всегда и во всем. Так что в отличие от Шестого, Красный Трибунальный Истигатор вовремя заметил, что его путь ведет куда-то не туда, и сейчас маг исправлял свои ошибки.
И этой ошибкой был Малтор, вне всяких сомнений.
Глава 17. Запоздалая мудрость
Оплеуха от Витати будто бы вернула меня на землю. После того, как я наконец-то успокоился и взял себя в руки, стали налаживаться и дела. Я вернулся к службе, работе с амулетами, посетил дом Варналов, где меня приняли с особой теплотой.
Тему произошедшего у Хаштов мы старались не поднимать, но барон прямо заявил, что признателен за то, что я спас его старшего сына от увечности, а из глаз Марвина Варнала пропал этот подозрительный холод, который я нет-нет, да и замечал в моменты, когда баронет смотрел на меня. Торис же, как и ожидалось, просто был бесконечно рад, что все обошлось.
Уже позже перед самыми смотрами в гвардию, сидя в кабаке и обедая, друг мне сказал:
— Знаешь, Рей, — начал баронет, цепляя с общей тарелки кусочек сала, — Умберт был куском дерьма.
— Знаю, — кивнул я. — Но все же, не стоило.
— С чего это?
— Витати мне доходчиво это объяснила, — уклончиво ответил я.
Как винефик и обещала, за прошедшую неделю она выбила из меня всю дурь, которой я успел нахвататься. Как говорила сама дочь Келанда, боль очищает разум. Утверждение это было сомнительным, так как боль — это всегда боль, но вот поразмыслить над своим поведением мне пришлось, потому что у Витати была удивительная способность чувствовать сомнения. И пока я сомневался в правильности ее слов — я получал удары палкой.