— Всё вполне логично. На Молчанова свесили всех собак, а Стоцкий сумел доказать свою полезность. Вы должны знать, что Конгрегация имеет право на проведение тёмных и запретных ритуалов, если это… как же там… — Александр щёлкнул пальцами, — в общем, если это идёт на пользу развитию магии, там какая-то хитрая бюрократическая формулировка. Вы поняли.

— Да, понял, — кивнул я.

Версия моего владимирского коллеги, на самом деле, была достойной внимания. Проблема была в том, что это лишь версия, под которой нет оснований…

Мы поговорили ещё немного, поделились подозрениями. Я рассказал, что Стоцкий очень вовремя уехал в Будапешт — как раз когда мы с Кретовым чуть не поймали Ланцова, и дело завертелось быстрее. Раевский согласился, что таких совпадений не бывает, да это и дураку было понятно.

Одним словом, я получил дополнительный повод подозревать Стоцкого, но увы, никак не приблизился к тому, чтобы официально его в чём-то обвинить.

Ночью я вернулся в гостиницу, а утром забрал Феодора из отделения, и мы с ним поехали в Москву. На удивление он даже не сопротивлялся.

Дорога тянулась долго. В кои-то веки снова наступила тёплая погода. Солнце било в глаза и было так жарко, что даже кондиционер в автомобиле плохо справлялся.

Феодор ёрзал на заднем сиденье, то и дело бросая на меня умоляющие взгляды. Его руки были по-прежнему скованы наручниками, пальцы нервно теребили край рубашки.

За окном мелькали придорожные берёзы, их белые стволы сливались в сплошную полосу под монотонное гудение колёс.

— Ваше сиятельство, — наконец, не выдержал он, — я клянусь, верну ожерелье! Пожалуйста, не отправляйте меня в тюрьму. У меня есть знакомые в том ломбарде, есть ребята в антикварных лавках, они помогут…

— Молчи, — оборвал я, не отрываясь от чтения отчёта, который прислала мне Полина. — Твои обещания ничего не стоят.

Он замолчал, но ненадолго. Через несколько минут снова заныл:

— Может, я смогу написать новые картины? Продам их и…

— Твои картины? — я хмыкнул, глянув на Ивана через стекло заднего вида. — Настя говорила, что они не продаются. Да и сам я, когда искал о тебе информацию, в этом убедился.

— Ну… — он покраснел, — публика не понимает моего стиля…

— Публику нужно учить, — резко сказал я, доставая телефон. — Где твои работы? В мастерской я видел только какие-то наброски.

Феодор заёрзал сильнее. Его глаза забегали по салону, словно ища выход. Пальцы вцепились в подлокотник, оставляя вмятины на коже.

— Они… в подвале у друга. На Арбате, — наконец, сознался он. Похоже, что картины были ему действительно дороги.