Минута тянулась вечность. Солдаты продолжали свою монотонную, усыпляющую работу. В рядах зрителей, ожидавших грохота и пламени, скука начала расползаться, как масляное пятно. Дамы, плотнее кутаясь в собольи меха, завели тихий шепоток, обмениваясь язвительными взглядами. Их кавалеры принялись картинно зевать, прикрывая рты надушенными перчатками. До моих ушей долетали обрывки фраз:

— Et c’est tout?.. (И это все?..)

— La montagne a accouché d’une souris… (Гора родила мышь…)

Кто-то из свиты Сытина не выдержал и громко, с издевкой, брякнул по-русски:

— Комедия. Деньги государевы на ветер пустили.

В толпе согласно хмыкнули. Я не обращал на них внимания, мой мир сузился до медного круга и ползущей по нему стрелки. Три атмосферы. Четыре. Котел безмолвствовал, тоненькая, почти на грани слуха, нота «пела» в его медных недрах от нарастающего внутреннего давления. Краем глаза я видел, как Кулибин, застывший у выпускного вентиля, незаметно для других приложил ладонь к медному боку — слушал металл, чувствуя его растущее напряжение.

Три минуты. Пять. Каждая секунда — удар молота по нервам. Это была пытка ожиданием. Скука в толпе переросла в откровенное раздражение. Император, стоявший со скрещенными на груди руками, уже нетерпеливо постукивал пальцем по плечу. Он тоже начинал терять терпение.

Зато Сытин больше не ухмылялся. Его взгляд был прикован к манометру. Этот, в отличие от придворных щеглов, начал что-то понимать. Он видел, что давление, пусть и мучительно медленно, но растет. На его лице появлялась растущая тревога. Кажется, до него начало доходить, что его маленький праздник может сорваться.

Стрелка показывала семь атмосфер. Восемь. Расчетное рабочее давление. Теоретически, этого уже могло хватить для выполнения задачи. Но мне требовалось перевыполнить ТЗ. Я хотел их сокрушить и размазать.

— Еще, — тихо скомандовал я, подойдя к солдатам. — Еще немного. Навалитесь как следует.

Семен и Лука, обливаясь потом, несмотря на мороз, налегли на рычаги с новой силищей. Их дыхание стало рваным, вырываясь изо рта облаками пара. Представление кончилось. Теперь они работали на пределе человеческих возможностей.

Девять атмосфер. Десять. Господи, десять атмосфер. Тонны давления на крышку котла. Я проверял расчеты трижды, четырежды, но бумага — это одно, а живой, стонущий от натуги металл — совершенно другое. Один непроваренный шов или микротрещина, которую я не заметил, — и всех нас в радиусе десяти шагов снесет. Котел запел громче. Этот высокий, звенящий, болезненный стон был слышен, я уверен, по всему двору.