— В нашей, — подтвердил я с ухмылкой. — Если, конечно, вы согласитесь стать ее полноправным хозяином. Главным механиком дома «Саламандра».
Глава 18
Кулибин молчал, тяжело опершись на раму своего насоса. В его суровом, обветренном лице не читалось ничего, кроме въедливой задумчивости. Его взгляд, устремленный на наше общее детище, оценивал начало более трудного пути. Я подошел и встал рядом. Остывающий металл котла отдавал последнее тепло, этот пар был похож на усталый выдох гиганта.
— Иван Петрович, — упрямо повторил я, глядя на его изрезанный морщинами профиль. — Я не шучу. Этот дом, мастерская… здесь вы сможете заняться настоящим делом, а не теми «потешками», которыми вас понуждали развлекать вельмож и в Нижнем, и при дворе.
Он медленно повернул голову. В его выцветших глазах не было радости. Я мгновенно осознал, что он калькулирует цену, которую сейчас потребует с меня.
— Дело — это хорошо, — проскрипел он, методично вытирая въевшуюся в кожу сажу о подол своего потертого сюртука. — Только у дела хозяин нужен. А я в работниках набегался. По самое горло. Чтобы мне какой-нибудь молокосос… — он осекся, однако его тяжелый взгляд закончил фразу без всяких слов, — указывал, где гвоздь забить. Нет уж.
Я не реагировал, дал ему выпустить пар. Любое слово сейчас было бы лишним. Он должен был выговориться, выложить на стол все свои обиды за годы унижений, всю горечь гения, которого заставляли мастерить механические безделушки для скучающей знати.
— Хочешь, чтобы я остался? — Он ткнул в себя мозолистым пальцем с такой силой, что затрещала ветхая ткань. — Тогда слушай. Я — сам по себе. Что хочу, то и ворочу. Сегодня — твой насос. А завтра, может, мне в башку стукнет блоху подковать, и никто мне слова поперек не скажет. Ни ты, ни твоя… эта… управительница. Уразумел?
Горький комок подкатил к горлу. Это было требование о праве на самодурство, на каприз гения, который не связан никакими обязательствами. Глядя на этого старика, я физически ощущал, как вся моя хитроумная корпоративная стратегия, отточенная годами, рассыпается в пыль перед лицом первобытной силы. Передо мной был старый, упрямый русский мужик, которого не сломать, не купить и не обмануть. Его можно было только увлечь.
— Мастерская, та, что во флигеле, — моя, — продолжил он чеканить условия. — Со всем, что в ней есть. И чего нет — принесешь. А не нравится — скатертью дорога. В Нижнем меня и с пустыми руками примут, не сумневайся.
— Хорошо, Иван Петрович, — выдохнул я. Напряжение, копившееся последний месяц, наконец начало отступать. — Ваша взяла. Вольница так вольница. Мастерская — ваша.