Наконец, обойдя машину, Император остановился и повернулся к нам. Мы с Кулибиным вытянулись, как два провинившихся школяра перед директором.

— Я вижу, — произнес он тихо, — что спор ваш принес добрый плод. Государство получает машину. Вы оба — мою личную благодарность. И патент.

И тут он сделал то, чего не ожидал никто. Он положил одну руку мне на плечо, а другую — на плечо Кулибина. Хватка у самодержца оказалась на удивление сильной, цепкой.

— Союз ума и рук, — проговорил он, и в его голосе впервые за этот день прозвучали теплые нотки. — Расчетов и опыта. Запомните это, господа. Именно так, и только так, Россия и будет побеждать.

Убрав руки, он без единого слова направился к своей карете. Свита ожила. Дамы, шурша шелками, бросились к экипажам, спеша разнести новость по всем салонам Петербурга. Мужчины сбились в кучки, возбужденно обсуждая увиденное. За несколько минут двор из театра превратился в растревоженный муравейник.

Уже садясь в карету, Император обернулся и, поймав мой взгляд, добавил более неформальным тоном:

— Ах да, мастер. Матушка просила передать, что будет рада видеть вас на ближайшей ассамблее в Гатчине.

Дверца захлопнулась. Карета тронулась. Представление закончилось.

Значит, Императрица ждет обещанную маску. Торопит она меня. Какая, к лешему, ассамблея, когда мы только что свернули горы?

Мы остались одни посреди двора, превращенного в грязное болото. Вокруг снова бурлила жизнь, но я ее будто не замечал. Пари было выиграно, мы победили. Однако вместо триумфа навалилась пустота. Невероятная усталость, о которой я забыл в пылу сражения, вдруг вернулась, наливая руки и ноги тяжестью. Повернув голову, я увидел Кулибина. Он тоже молчал, не отрывая взгляда от насоса. Улыбка давно сошла с его лица, уступив место привычной ворчливой сосредоточенности. Он смотрел на наше общее детище.

Я подошел и встал рядом. Боковым зрением заметил как Варвара с Катенькой и Прошкой нервно посматривают на нас.

Кулибин не повернул голову. Его взгляд был прикован к предохранительному клапану. Я видел, как в его голове уже вращаются шестеренки более сложного механизма: запуск насоса в производство. Сталь для пружин, качество литья, допуски, обучение рабочих — сотни мелочей, отделяющих уникальный прототип от надежной, массовой машины.

Уголки моих губ дрогнули в усмешке.

— Все это мы сделали, Иван Петрович, — сказал я тихо, скорее самому себе, чем ему. — В нашей с вами мастерской.

Он медленно повернул голову и с хитрым прищуром посмотрел на меня.

— Это еще в чьей это, в «нашей»? — наконец проскрипел он.