Глава 3
Декабрьский холод въедался под кожу, превращая недостроенный зал в ледяной склеп. Я лежал на брюхе, прижимаясь щекой к шершавым половицам. Синие непослушные пальцы, пытались закрепить кронштейн для направляющего блока. Металл обжигал кожу, каждый поворот отвертки отзывался болью в застывших суставах. Изо рта вырывался пар, оседая инеем на дереве. В такие моменты я ненавидел этот век, его примитивные инструменты и эту проклятую, бесконечную зиму. Но эта ненависть была хорошим топливом. Она согревала.
— Ефимыч, подсоби, — просипел я, не в силах в одиночку натянуть тонкую клавесинную струну.
Из полумрака выросла тень. Мой комендант присел рядом на корточки. Он не задавал вопросов. С того дня, как я нанял его, он наблюдал, как я превращаю дом в хитроумную ловушку. В его взгляде читалась солдатская прямота: он не понимал и половины моих затей, но видел в них смысл, эдакую систему. А все, что имело систему, заслуживало уважения.
— Погоди, барин, — пробасил он. — Пальцы-то себе отморозишь.
Он протянул мне перчатки без пальцев. Простая, бесценная в этом холоде вещь. Я с благодарностью натянул их. Мы работали в молчании. Был слышен только скрип ворота, которым мы натягивали струну. Она звенела, как живой нерв, протянутый вдоль стен этого дома.
Простая растяжка у окна — детские игры. Я готовил нечто иное. Я учил этот дом дышать со мной в унисон. Его половицы станут моими ушами, его стены — кожей, которая почувствует чужое прикосновение.
— Теперь сюда, — скомандовал я, указывая на разобранный участок пола у подножия лестницы.
Там, между могучими балками перекрытия, я заканчивал монтаж своего главного сюрприза. Хитросплетение рычагов из вороненой стали, маленьких противовесов и одной-единственной пружины, которую я трижды переделывал, пока она не перестала заедать от загустевшего на морозе сала. Когда я уложил последнюю половицу на место, пол выглядел совершенно обычно. Но я знал, что он лжет. Теперь это была нажимная плита. Чувствительная, как весы аптекаря.
— Если они перережут струну, Ефимыч, — объяснял я, разминая затекшие пальцы, — их выдаст пол. У любой крепости должен быть тайный ход. У нашей — будет второй голос.
Старый солдат ничего не ответил, только задумчиво потер шрам на щеке. Мои слова, похоже, легли на его богатый боевой опыт.
Вся неделя превратилась в адский марафон. Я почти не спал, питаясь кое-как и поддерживая себя горячим сбитнем, который заставляла пить Варвара. Моя лаборатория превратилась в мозг крепости. На отполированной до блеска дубовой панели я монтировал ряды латунных рычажков. Каждый — произведение микромеханики. Я вытачивал их ночами, согнувшись над верстаком при свете сальной свечи, и каждый заусенец, каждая сотая доля миллиметра несоответствия отправляли деталь в утиль. Боль в спине стала моим постоянным спутником.