Над каждым рычажком я закрепил тонкую стеклянную трубку. Внутри, как драгоценность, покоился маленький свинцовый шарик, на котором я лично выгравировал номер. Это была панель управления. № 1 — парадный вход, где убили Федота. № 3 — окно в зале, через которое они ушли. № 7 — черный ход, где теперь спал на посту огромный Семен.

— И как эта штуковина нам поможет? — спросил Илья, мой самый толковый подмастерье. Он с суеверным трепетом смотрел на ряды блестящих рычажков и шариков.

— Она подарит нам время, Илья. Бесценное время, — я указал на медный лоток под панелью. — Когда враг коснется струны или наступит на плиту, один из этих шариков с тихим звоном упадет сюда. Мы не будем гадать, где они. Мы будем знать. И у нас будет десять секунд, пока они еще думают, что их никто не слышит.

Десять секунд. Я отмерил их с помощью старого анкерного механизма, который доводил до ума двое суток. Десять ударов часового сердца, прежде чем дом закричит. И этот крик должен был разбудить, вывернуть душу, парализовать волю, заставить пожалеть о том, что ты вообще родился на свет. В подвале, на специально построенном помосте, ждал своего часа огромный медный таз, больше похожий на церковный колокол. Над ним, на волоске спускового механизма, висела пятипудовая гиря. Мой «Крик Дома».

Вечером, когда петербургский мрак окончательно поглотил город, я собрал свою маленькую армию. Ефимыч, Семен, Лука и Игнат. Четыре осколка великой армии, нашедшие приют в моем странном доме.

— Учения, — коротко бросил я. — Лука. Ты — ночной тать. Задача — проникнуть в дом. Тихо. Через любое место. Если система не сработает, и ты дотронешься до меня, — ведро водки твое, и я признаю себя болваном. Если дом тебя поймает… водка все равно наша.

Лицо Луки, бывшего егеря, человека-тени, озарилось азартной улыбкой. Он привык считать себя лучшим. Вызов принят. Он просто исчез, шагнув за порог в чернильную темень двора.

Мы ждали. Время превратилось в холодный кисель. В зале было темно, тусклый свет от фонаря на улице еле пробивался сквозь заиндевевшее стекло. Я стоял наверху, у своей панели, и чувствовал, как напряжение заставляет кровь стучать в висках. Семен замер у лестницы, превратившись в глыбу мышц. Игнат положил ладонь на эфес сабли.

И вдруг… тихий, почти музыкальный «дзынь!».

Я увидел, как в лоток скатился шарик с цифрой «4». Окно в каретном сарае. Самое темное, самое неочевидное место. Ефимыч, стоявший внизу, даже не обернулся. Он просто поднял два пальца, и Семен с Игнатом без единого звука скользнули в сторону двора. Это радовало глаз, они двигались, как волки, загоняющие зверя.