— Представьте, — сказал я, выводя схему, — что мне нужно заставить иголку вышивать узор, который никогда не повторяется. Управляют же этой иголкой три танцора, и каждый пляшет свой, отдельный танец. Как мне сложить их движения в один, но всегда новый и непредсказуемый рисунок?
Кулибин нахмурился, подался вперед, забыв и про квас, и про усталость. Его разум мгновенно вцепился в проблему. Это была задача по его части — элегантная, сложная, на грани невозможного. Головоломка из чистого движения.
— А ты не заставляй их танцы складывать, — проворчал он, ткнув мозолистым пальцем в мой рисунок. — Ты их на карусель поставь. Пусть каждый пляшет на своей лошадке, а сама карусель-то вращается! И иголка твоя, что в центре торчит, будет выписывать и танец лошадки, и большой круг самой карусели. Вот тебе и узор, который сам черт не повторит!
Просто. Гениально. Планетарная передача, объясненная на языке ярмарочных каруселей и пляшущих скоморохов. Решение, которое лежало на поверхности, но до которого мой, привыкший к абстракциям мозг, так и не додумался. Я смотрел на него, и злость, накопившаяся за все эти дни, сменилась детским восхищением.
— Иван Петрович, вы гений.
Он довольно крякнул, но тут же напустил на себя привычно суровый вид.
— То-то же. А то всё «расчеты», «формулы»… Головой думать надо, а не только цифирью по бумаге водить.
С хитрым прищуром он оглядел меня с ног до головы.
— Ну что, счетовод? Задачку-то я твою решил. Теперь с тебя магарыч. Да не деньгами, а делом. Завтра поможешь мне кожу дубить. Поглядим, как твои белы рученьки с ворваньим жиром да дубовой корой справятся!
Меня прорвало на смех. Искренний, громкий. Ключ. Я нашел ключ к этому вечно ворчащему гению. Теперь, даже когда мы закончим с помпой, он не уедет. Не сможет. Я забросил в его беспокойный мозг такую наживку, которую он будет обдумывать месяцами. И я найду еще. И еще. Он попался.
Глава 11
Январь 1808 года
Вечер. Январская темень за окнами Зимнего дворца впивалась в свет редких уличных фонарей, заставляя казаться, будто Петербург утонул в ледяных чернилах. Здесь, в высоком кабинете Императора, было тепло и тихо. Настолько тихо, что треск березы в камине звучал оглушительно, а лишенный всяких эмоций голос государственного секретаря Сперанского казался единственным звуком.
— … по донесению из Вены, посол князь Куракин имел аудиенцию у императора Франца. Австрийцы выказывают крайнюю обеспокоенность усилением Бонапарта, однако на прямой союз идти не спешат, выжидают.
«Обеспокоенность! — мысленно усмехнулся Александр, не отрывая взгляда от пляшущих в камине языков пламени. — Трусы. Ждут, на чью сторону качнется удача, чтобы примкнуть к сильному. Как было всегда. А ведь еще вчера клялись в вечной дружбе против „корсиканского чудовища“».