— Кстати, об умах. Что там наш… ювелир?

Сперанский выдержал паузу.

— Да, вопрос, не требующий протокола. О нашем ювелире.

Внезапно Александр оживился. Медленно развернувшись, он посмотрел на секретаря, в его глазах вспыхнул интерес. Безвольно опущенные уголки губ дрогнули и поползли вверх, меняя все выражение лица. Государь даже подался вперед.

— А-а-а, — протянул он. — Вот мы и дошли до самого занятного.

Он указал рукой на кресло напротив себя.

— Садитесь, Михаил Михайлович. Ноги-то не казенные.

С легким поклоном Сперанский опустился в кресло. Он никак не привыкнет к этому. Простой жест — приглашение сесть в присутствии государя — сам по себе был знаком высочайшего доверия.

— Ну так что там? Как поживает наша Саламандра? — спросил Император, в голосе его зазвучали насмешливые нотки. Прозвище, данное матушкой на балу, прижилось в их узком кругу.

Сперанский не улыбнулся. Из тонкой папки он извлек один-единственный лист бумаги, исписанный его мелким, убористым почерком. Сухая выжимка, самая суть.

— Поживает шумно, Ваше Величество, — доложил Сперанский. — И, боюсь, слишком опасно для самого себя.

Александр подался вперед. Показная усталость испарилась без следа, уступив место сосредоточенному вниманию. Пальцы сами нашли на столе небольшой бархатный футляр, крышка откинулась. Внутри, на выцветшем шелке, покоилась печать — тот самый подарок матушки, наделавший столько шума на балу. Тяжелый, холодный камень лег в ладонь. Александрит. Сейчас он густо, тревожно алел, наливаясь кровавой краснотой. В его глубине оживала в отблесках пламени фигура воина на фоне битвы. Одинокий воин — точь-в-точь он сам под Аустерлицем.

— Подробнее, Михаил Михайлович, — потребовал он, не отрывая взгляда от камня, словно ища в его глубине ответы. — Со всеми деталями. И без утайки.

Сперанский развернул свой единственный лист — квинтэссенцию многочасовой работы аналитиков и соглядатаев.

— Как я ранее докладывал, наш механик, сам того не ведая, умудрился настроить против себя сразу две весьма влиятельные силы. Открыл войну на два направления. Первое — придворные.

Он выдержал короткую паузу, будто предлагая Императору приготовиться к потоку дурных вестей.

— Придворный ювелир француз Дюваль успех Григория воспринял как личное оскорбление. Само это возвышение, да еще и с подачи Вашей матушки, подрывает монополию иностранцев на хороший вкус и, что важнее, на самые дорогие заказы. Вокруг себя он немедля сколотил коалицию из женевских и парижских мастеров, держащих лавки на Невском. Действуют, разумеется, тонко, по-европейски.