— … из Парижа посол граф Толстой доносит, что Бонапарт через своего министра Талейрана намекает на желательность наших активных действий в отношении Швеции. Французы не будут возражать, если мы для обеспечения безопасности столицы присоединим Финляндию. Думаю, что они готовы даже официально выйти с таким предложением.

Мышцы на скулах Александра чуть заметно напряглись, его пальцы стиснули резной подлокотник вольтеровского кресла. «Не будут возражать». Какая имперская щедрость! Бросает ему Финляндию, как кость сторожевому псу, чтобы втравить в войну и окончательно рассорить с Англией и всей старой Европой. Хитрец. Память услужливо подсунула встречу на плоту посреди Немана: умные, пронзительные глаза, обещавшие вечную дружбу и раздел мира. И вот они, плоды этой дружбы — унизительный Тильзитский мир, глухой ропот в собственной стране и совершенно ненужная война на пороге.

Сперанский, стоявший у стола, казался высеченным из серого гранита. Сухой, подтянутый, в черном сюртуке, он без паузы перешел к внутренним делам.

— … купечество Архангельска и Санкт-Петербурга выражает крайний ропот. В портах скопилось леса и пеньки на миллионы рублей, товар гниет — английские корабли не идут. Континентальная блокада душит торговлю. Казна пустеет, Ваше Величество, и пустеет стремительно.

Поднявшись с кресла, император пересек кабинет и склонился над огромной картой Европы, разложенной на отдельном столе. Палец с досадой прочертил линию вдоль границы с Пруссией, где до сих пор, словно незаживающая рана, стояла армия Наполеона. Ропот — он застывал в воздухе, когда государь входил в залы, холодил осуждающими взглядами гвардейских офицеров, помнивших славу Суворова и не простивших позора Аустерлица. Он сочился ядом из салона его собственной матери, вдовствующей императрицы, где, как доносили, уже в открытую шептались о «позоре Тильзита» и о том, что «Государь слишком увлекся опасными идеями господина Сперанского».

— … наконец, прошение о выделении дополнительных средств на закупку английских станков для Александровской фабрики. Полагаю, следует отказать.

Взяв со стола тяжелое пресс-папье из уральской яшмы, Александр с силой сжал его в руке.

— Отказать, — глухо повторил он. — Опять. Вечно просить, покупать, зависеть. Неужели мы сами не можем? Неужели во всей огромной Империи не найдется ума, способного сделать не хуже? Все упирается в деньги и технологии, Михаил Михайлович. Деньги-то мы напечатаем. А вот умы… умы не напечатаешь. Мы отстаем. И это отставание однажды нас погубит.

Тяжелое пресс-папье с глухим стуком ударилось о пергамент карты — в кабинете этот звук прозвучал очень громко. Замолчав, Александр обвел взглядом свой роскошный, душный кабинет. Стены словно сдвинулись, превращая его в позолоченную клетку. Не ловушка ли? Собственный трон, ожидания всего света, гений этого проклятого корсиканца — всё стягивалось в тугой узел. Посреди этого потока дурных вестей он отчаянно цеплялся за единственную мысль, последнюю соломинку, которая могла хоть что-то изменить.