Щедрая цена, подкрепленная монаршей волей и внезапной милостью к супругу, — этого будет более чем достаточно. Легкий нажим, отеческая забота, намек на то, что такие услуги не забываются… Она согласится — у нее не будет иного выбора.

— Дело о покупке оформите как частное, — добавил он. — Пусть все выглядит так, будто мастер Григорий сам договорился с хозяйкой. Никаких упоминаний казны. Чем меньше толков, тем лучше.

Вопрос с крепостью был решен. Оставалось разобраться с ее стражей.

Словно ожидая этого, Сперанский перешел к последнему пункту.

— Есть еще одно, государь. Касательно личной охраны мастера. Не дожидаясь нашей помощи, он проявил удивительную прыть: самолично нанял себе в услужение четырех отставных солдат. Люди битые, не робкого десятка.

— Что ж, похвально, — заметил Александр. — Он учится. Быстро учится.

— Слишком быстро, — тихо поправил Сперанский. — Князь Оболенский, разумеется, тут же попытался пристроить к этой четверке своего человека, дабы иметь уши и глаза в доме.

— И что же? — с иронией спросил Александр.

— Приключилось несчастье, ваше величество. Весьма досадное, — без тени улыбки ответил Сперанский. — Этот человек свалился в трактире, сломал ногу. Полагаю, лечение будет долгим.

Император и его статс-секретарь обменялись понимающими взглядами.

— Так что одно место оказалось свободным, — продолжил Сперанский. — И мы позаботились, чтобы в нужное время оказался человек с безупречной службой.

Александр медленно кивнул. Изящно. Мальчишка-гений, уверенный, что сам вершит свою судьбу, в действительности лишь подбирал фигуры, расставленные на доске чужой рукой. Он сам впустил в свою крепость лазутчика.

— Этот человек… надежен? — спросил император, хотя уже знал ответ.

— Он обязан нам не только свободой, но и жизнью своей дочери, государь. Будет предан, как пес.

Когда огонь в камине угас и тени в углах кабинета сгустились, вьюга за окном уступила место морозной, звенящей тишине. Александр откинулся в высоком кресле, подперев подбородок рукой. Все рычаги были приведены в движение, невидимые нити натянуты, но за всей этой механикой власти таился главный вопрос.

— А что он за человек, этот Григорий? — Голос императора звучал устало. — Оставьте донесения. Мне нужно ваше мнение.

На мгновение задумавшись, Сперанский подобрал слова с точностью часовщика, собирающего сложный механизм. Он смотрел не на императора, а куда-то в пространство, словно читал невидимый отчет, составленный разумом.

— Он — причуда природы, государь. В нем странный разлад. Ум его зрел и проницателен, как у умудренного мужа, тогда как повадки и горячность — как у необузданного юнца. Он видит не только колесо, но и всю карету целиком, прежде чем она построена. Но при этом дичится людей, резок, никому не верит. Вокруг него есть слуги, подчиненные, но нет ни единого человека, кому бы он открыл душу. Он один. И в этом одиночестве его главная слабость.