Варвара Павловна, поначалу встретившая гостью с настороженным, почтительным холодком, очень быстро смекнула, какой козырной туз свалился ей в руки. Моя железная управительница была гением порядка, однако откровенно страдала от необходимости вести пустые, выматывающие светские беседы с жеманными графинями. Она блестяще составляла договоры и выбивала долги одним взглядом, зато совершенно терялась, когда нужно было продавать мечту. Эту роль, с изяществом великой актрисы, взяла на себя мадам Лавуазье. И это было удивительно. Я наслышан был о ее скверном характере.

Сквозь стеклянную стену галереи внизу передо мной разыгрывался завораживающий спектакль. Вот в салон, шурша шелками, вплывает очередная стареющая княгиня, увешанная бриллиантами, как рождественская елка. Цель ее визита до смешного проста — убить скучный час, поглазеть на диковинки, о которых гудит весь город, и, возможно, заказать очередную бессмысленную безделушку. Навстречу ей с вежливым выражением лица выдвигалась Варвара Павловна, а лицо княгини тут же скучнело в предчувствии унылого разговора о ценах и каратах. Но в этот момент из тени кресла у камина, где она просматривала свежую газету, поднималась мадам Лавуазье.

— Княгиня, простите мне мою дерзость, — ее голос, лишенный манерной сладости, заставлял даму обернуться. — Я слышала, вас интересует этот камень. Позвольте дилетанту поделиться с вами мыслью, которая, быть может, покажется вам забавной.

Она брала сам мутный, невзрачный кристалл и подносила его к высокому окну, впуская в его глубину скупой зимний свет.

— В Париже, в Королевской академии, мой покойный муж доказал, что самый чистый алмаз и уголь, которым топят ваши камины, — по сути, одно и то же. Представляете, княгиня? Роскошь и грязь — близнецы. Вся разница в порядке. В том, как природа выстроила невидимые частицы под чудовищным гнетом земли в те незапамятные времена, когда твердь земная только обретала свой облик.

Приоткрыв рот, княгиня смотрела на эту странную француженку. Варвара Павловна застыла у конторки, напрочь забыв про счеты.

— Этот сапфир, — продолжала Лавуазье, теперь уже указывая на другой образец, — был бы бесцветным, скучным кристаллом, не попади в его душу при рождении случайные странники — толика железа и щепотка того, что мы, химики, зовем титаном. Они не грязь, не порок. Они — его цвет. Его небесная синева. Это не камень, княгиня. Вы покупаете счастливую случайность, случившуюся, когда мир был еще молод.

На галерее у меня по спине пробежали мурашки. Она ведь делает то же, что и я: берет природное несовершенство и превращает его в легенду. С той лишь разницей, что мои инструменты — огонь и металл, а ее — слова. Взгляд княгини не скользил по ценнику; он был прикован к сапфиру, будто к амулету, к фрагменту мироздания, хранящему древнюю тайну. В ее глазах разгорался знакомый мне до мелочей огонь обладания. Однако сейчас она жаждала завладеть частью великой истории сотворения мира, а не дорогой безделушкой.