Варвара Павловна с абсолютно бесстрастным лицом направляется к ним с книгой заказов.

Дюваль и прочие продавали стекляшки. А мы — продаем тайны вселенной.

Варвара Павловна преобразилась. У нее разгладилась вечная тревожная складка меж бровей, она перестала вздрагивать от звона колокольчика, возвещающего о новом посетителе. Теперь, проходя мимо ее конторки, я видел фельдмаршала в своем штабе: спина прямая, перо в руке летает, а на лице — то сосредоточенное, почти счастливое выражение, какое бывает у человека, нашедшего свое место в мире. Она была пауком, плетущим финансовую паутину нашего дома, в этом деле ей не было равных. Я лишь изредка спускался к ней, чтобы подписать очередную кипу бумаг. При этом каждый раз дивился, как этот хрупкий на вид организм справляется с нагрузкой, которая свалила бы и дюжину приказчиков.

Однажды вечером, застав ее за счетами при свете единственной свечи, я не выдержал.

— Варвара Павловна, голубушка, да вы себя в могилу сведете. Уже полночь, а вы все над бумагами корпите.

Подняв на меня свои усталые, но ясные глаза, в которых не было и тени жалости к себе, она ответила:

— Порядок, Григорий Пантелеич, любит тишину. А дела не ждут. Пока вы с Иваном Петровичем железо гнете да камни граните, кто-то должен следить, чтобы это железо было из чего покупать.

Она была права. Без ее железной руки, вся гениальность — моя и Кулибина — рассыпались бы в прах, не найдя материального воплощения. Мы были двумя крыльями этого дома — буйными, творческими, непредсказуемыми.

Я наконец вырвался из Дома. Мне нужно было увидеть собственными глазами то место, что должно было стать моим настоящим домом, крепостью и главной лабораторией — особняк Давыдовой.

Мы ехали в простых городских санях: я, Варвара Павловна, закутанная в тяжелую шаль, и Ефимыч, восседавший на облучке с заряженным штуцером на коленях. Чем дальше мы отъезжали от шумного центра, тем тише становился мир. Грохот полозьев по брусчатке сменился мягким, убаюкивающим скрипом по укатанному снегу. Воздух сделался чище, колким, пахнущим морозом и сосновой смолой от ближайшего перелеска.

Особняк стоял на высоком берегу Невы. Когда сани остановились у кованых ворот, я понял, почему Аглае не нравилось это место. Он не походил на помпезные дворцы столичной знати. Небольшой, двухэтажный, в строгом палладианском стиле, особняк выглядел не парадной резиденцией, а настоящим родовым гнездом — уютным, защищенным, построенным для жизни, а не для балов.

Согбенный ключник, похожий на старый корень старик, со скрипом отворил тяжелые ворота. Мы въехали во внутренний двор. И вот тут я по-настоящему оценил замысел. Окруженный высокой каменной оградой, с обрывистым берегом Невы в тылу, дом представлял собой идеальную естественную крепость.