— Чтобы никто не видел, чем я занимаюсь. Чтобы никто не слышал.

В ее глазах промелькнул испуг. Я быстро перешел к следующему листу, чтобы сменить тему. Мне еще предстояло решить вопрос с освещением.

— Мой кабинет мы разделим на три зоны. Первая — геммологическая лаборатория. Здесь мне понадобится специальный стол, обращенный к северному окну, чтобы избежать бликов. Понадобятся полки для образцов минералов и отдельная, абсолютно черная комната для работы с люминесценцией камней. Второй зоной станет ювелирная мастерская: верстак, вальцы, фильеры для проволоки, печь для эмалей. И наконец, третья, «мокрая» зона. Там разместятся кислоты для травления и гальванические ванны, если я их когда-нибудь соберу. Все это — под отдельной, мощной вытяжкой, выведенной в старый дымоход.

Теперь она смотрела на меня как на сумасшедшего алхимика. Ну да, столько непонятных слов. Потом ей растолкую, пусть улавливает суть. Я поспешил ее успокоить, перейдя к более понятному.

— А вот здесь, — я провел линию от подземной лаборатории в сторону сада, — мы пророем крытую галерею. И она выведет нас сюда.

Мой палец остановился на большом квадрате, нарисованном на месте старого фруктового сада.

— Это будет тир. Тоже подземный. Длиной в двести саженей. С системой подъема мишеней и пулеулавливателями из песка и бревен. Они… так, понятно, что ничего не понятно вам. Я потом все подробно распишу, чтобы доходчивее было.

Идея оптического прицела не покидала меня. Она была моим главным секретным проектом. Моим настоящим служением.

— А над всем этим, — я обвел рукой остальную территорию, — вырастет производственный цех. И склады. Все под одной крышей, соединенное с домом и лабораторией теплыми переходами.

Это был чертеж автономного, замкнутого на себя производственно-исследовательского комплекса. Мечта любого инженера из моего времени. Идеальная «шарашка», где можно жить, творить и обороняться, не выходя за периметр.

Домой м вернулись затемно. Варвара была задумчивой.

Пока я готовил ТЗ для будущей гильоширной машины, Иван Петрович откровенно маялся. Для него наш договор о «вольнице» обернулся настоящей пыткой. Человек, чей разум и руки не могли и минуты прожить без осмысленной задачи, теперь оказался в вынужденном простое. Словно старый медведь, которого разбудили посреди зимы, он слонялся по своей вотчине во флигеле. То с грохотом переставлял станки, то без цели гонял стружку на токарном, то часами сидел на заснеженном крыльце, глядя в серое питерское небо и слушая, как Ефимыч с солдатами у ворот вполголоса обсуждают последние вести, принесенные с почтовым дилижансом.