— Перешли границу, говорят, девятого февраля, — доносились до меня обрывки их разговора, когда я выходил проветриться. — В аккурат под Або. Шведы-то, видать, не ждали, по всем весям наши полки идут почти без боя.

Разговоры о войне со Швецией просачивались в дом со всех сторон. Она шла где-то там, далеко, в заснеженных лесах Финляндии, однако ее холодное дыхание ощущалось и здесь: в подорожавшем свинце, в тревожных лицах купцов, в том, как напряженно ловили мои ветераны каждое слово о передвижении войск. А я строил свою маленькую империю, и грохот имперских пушек был для меня фоном. Порой, отрываясь от чертежей, я понимал, что этот дом на Невском становится мне тесен. В воображении уже рисовался отдельный кабинет, «салон», где можно было бы принимать не просто клиентов, а людей дела — того же Воронцова, генерала Громова. Поставить там в центре на постаменте нечто особенное, не на продажу, а как символ… Но я тут же одергивал себя. Какой, к лешему, салон? Каждый раз я спотыкался об эту простую истину: я здесь мещанин, ремесленник. Они приходят ко мне в лавку, однако никогда не переступят порог моей гостиной. Я все время забывал свое место в этом мире.

Однажды, вернувшись в кабинет, я застал Кулибина у своего стола. Он с нескрываемым презрением разглядывал эскизы императорской авторучки.

— И вот на эту-то чепуху ты столько времени убил? — проскрипел он. — Малахит, золото… финтифлюшки. Тьфу. — Его мозолистый палец ощупывал чертеж фидера. — А вот эта штуковина… хитрая. Дышит, значит. Это ты сам додумался, счетовод?

— Сам, Иван Петрович, сам. Это законы природы.

— Физика — она в голове, а не в книжке, — проворчал он. — Идея-то путная. Полезная. А исполнение твое… богатое, да бестолковое.

С этими словами он развернулся и ушел к себе. Я пожал плечами и вернулся к работе.

В следующие дни из его флигеля доносились непривычные звуки, и Прошка, носивший ему обед, докладывал, что старик заперся и что-то мастерит, бормоча под нос ругательства и почти не притрагиваясь к еде. Я, впрочем, был слишком поглощен работой, чтобы обращать на это внимание. Мой мир сузился до чертежей.

И вот, поздним вечером, когда за окном выла метель, а в доме стояла тишина, дверь моего кабинета тихо скрипнула. На пороге стоял Кулибин. Под глазами у него залегли тени, но в них плясали хитрые, мальчишеские огоньки.

Он подошел и положил на мои чертежи длинный предмет из вороненой стали. Утилитарный, грубый, лишенный всякого изящества. Инструмент.

Что это? Ручка?

Я взял ее в руку. Ее приятная, деловитая тяжесть наполнила ладонь. Под открученным колпачком оказалось простое стальное перо. Конструкция была до смешного простой и гениальной: вместо моего сложного поршня — эластичный мешочек из бычьей кожи и стальная пластина-рычаг. Нажал, опустил в чернила, отпустил. Ручка с тихим, сытым вздохом втянула в себя жидкость.