Убийство ювелира было для нее конечной целью. Мелкой, женской местью, уколом самолюбию брата. Она жаждала доказать уязвимость его фаворитов, оспорить безграничность его власти, заставить считаться с ней не как с династической единицей, а как с силой. И она получила свое. Теперь она будет упиваться успехом, не замечая, что за ее спиной разворачивается настоящая игра.
Для него же это был первый шаг. Первый выстрел для проверки надежности оружия и реакции. Он прокручивал в голове результаты эксперимента. Первое: инструмент надежен. Человек, найденный им, сработал безупречно — тихо, чисто, без следов. Второе, и самое важное: система уязвима. Легкость, с которой удалось убрать человека под личной, высочайшей охраной, вскрывала слабость всей государственной машины. Гвардейцы, люди Сперанского — все оказалось бессильно перед одним точным ударом стилета в правильном месте и в правильное время. А если так легко убрать безродного мальчишку, которого берегут как зеницу ока, то насколько же уязвим сам Сперанский? Этот выскочка-семинарист, мозг нынешнего царствования, главный архитектор всех либеральных реформ, что ведут Россию в пропасть?
Этот ювелир был проектом Сперанского, воплощением его идей. Инструментом для укрепления экономики, обретения технологического преимущества, избавления от унизительной зависимости от английских станков. Уж он-то знает что творится в окружении врага — доброхотов хватает. Ростопчин не просто убил человека — он нанес удар по будущему, которое строил его главный враг. Запустил первый камень, который вызовет лавину. Показал, что может добраться до любого, кто дорог его врагам. И теперь он будет ждать их ответного хода, чтобы нанести следующий удар.
Он смотрел на ее удаляющуюся фигуру, на волевой профиль, и его воображение переносило ее из Гатчины в Успенский собор, возлагая на ее голову тяжелую шапку Мономаха. Он видел в ней будущую императрицу Екатерину III. А себя — ее первым министром, канцлером, серым кардиналом, вернувшим себе власть и возможность строить Империю по заветам Павла I, без либеральной гнили и французских мечтаний. Александр был слаб, играл в Европу, не чувствовал России. Он не удержит престол. А она — из той же породы, что и ее великая бабка. Жестокая, властная, сильная. Идеальная фигура, чтобы стоять на троне, пока за ее спиной правит он.
Именно это возвращение утраченной власти и было для него главной целью. После трагической гибели императора Павла I, которого Ростопчин боготворил и чьи принципы он считал единственно верными для России, для графа наступили годы политического небытия. В одночасье он лишился всех высочайших постов и доверия, которые с таким трудом заслужил. Из всесильного генерал-адъютанта и фактического главы Иностранной коллегии, одного из самых приближенных к монарху людей, он превратился в изгоя. Новый император, Александр I, чьи либеральные взгляды Ростопчин презирал, сразу же отстранил его от двора. Он потерял и должности, и реальные рычаги управления: контроль над внешней политикой, влияние на армию и, что важнее всего, право прямого доступа к уху самодержца. Его откровенная преданность покойному государю, его непримиримая позиция по отношению к заговорщикам, среди которых он с горечью подозревал и самого Александра, сделали его «persona non grata». Те реформы, которые он начинал при Павле в области торговли и промышленности, были свернуты. Его голос, звучавший в кабинетах Зимнего дворца, был заглушен шепотом опального царедворца, вынужденного наблюдать со стороны, как «мечтатели и законники» вроде ненавистного ему Сперанского губят дело его покровителя.