Но второй уже не смотрел на меня. Он подхватил раненого и метнулся к разбитому окну. Мгновение — и в темном проеме остались только осколки стекла и вой ветра.

Они ушли.

Я лежал на полу, тяжело дыша. В ушах звенело. Сквозь этот туман до меня снова донесся тот звук.

Этот тихий, сдавленный плач был заставил забыть и о боли в затылке, и о липкой крови на пальцах. Я вскочил. Голова кружилась, комната плыла. Оперевшись о дверной косяк, я ворвался в комнату.

Свет от ночника выхватывал из полумрака опрокинутый стул, разбросанные вещи. Но я видел только Варвару. Она лежала на боку. Под головой медленно расползалось темное, мокрое пятно, жадно впитывающееся в светлые доски пола. Ее рыжие волосы слиплись от крови в уродливые, страшные пряди.

Я бросился к ней, упал на колени. Скользкие пальцы дрожали, когда я пытался нащупать пульс на ее шее. Ничего. Холодная, неподвижная кожа. Господи, нет… Я прижался сильнее, вслушиваясь. И вот он. Слабый, едва уловимый толчок. Еще один. Жива.

В этот момент из своей каморки высунулась взъерошенная голова Прошки.

— Барин, что за вой?..

Он замер. Его взгляд зацепился и за кровь, и за тела в коридоре. Он уставился на нож, торчащий из доски.

— Это… это вы их, барин? — прошептал он, и в его голосе был не страх, а какой-то жуткий, мальчишеский восторг. И только потом он увидел Варвару на полу, и лицо его исказилось.

— Прохор! — мой окрик вырвал его из ступора.

Он подбежал, спотыкаясь. В темном углу сидела Катенька. Она сидела, раскачиваясь взад-вперед, и тихо, монотонно мычала, как больное животное. Глаза ее были широко открыты и смотрели в пустоту.

— Забери ее, — приказал я. — Уведи. В мою лабораторию. Наверх. И запритесь. Ни звука. Понял?

Мальчишка кивнул с какой-то взрослой, жуткой уверенностью в своих силах. Он подбежал к Кате, что-то зашептал ей, взял за руку и потащил за собой. Я слышал, как их шаги затихают на лестнице, как щелкает замок. Прошка молодец, специально вел ее так, чтобы она не видела свою мать.

Теперь Варвара.

Жива. И что дальше? В голове всплывали обрывки инструкций: «прямое давление», «чистая ткань». Слова были правильные, но руки не слушались. Они тряслись, как у пьяного. Я посмотрел на свою рубаху. «Чистая ткань». Да она вся в пыли и моей крови! Я оглядел комнату в поисках чего-то еще — простыни, полотенца. Ничего. К черту! Я сорвал с себя рубаху, нашел наименее грязный кусок на спине и разорвал его, матерясь сквозь зубы на собственную беспомощность.

Осторожно, боясь причинить еще большую боль, я повернул ее голову. Наверное, так нельзя делать, но и бездействовать я не мог, да и спросить не у кого. Рваная рана на затылке. Я сложил кусок ткани в плотный тампон и прижал к ране. Кровь тут же пропитала его, чуть вдавил. Кровотечение замедлилось.