Он уверенно повел меня сквозь толпу. Мы подошли к группе у высокого окна, за которым чернела ледяная Нева. В центре стояла женщина в маске Дианы-охотницы. Когда она обернулась, мое сердце сделало лишний удар. Аглая.

— Госпожа Давыдова, — произнес Воронцов, — позвольте представить вам мастера Григория.

— Мы знакомы, — холодным тоном ответила она. Девушка обратилась прямо ко мне, и ее тон стал официальным. — Сударь, я хотела сообщить, что мы с супругом пересмотрели наше решение. Мы готовы уступить вам дом.

Я был ошеломлен. Так просто? А еще меня радовало, что организм перестал на нее так бурно реагировать. Видимо стресс от обстановки.

— Это… крайне неожиданно, сударыня.

— Жизнь вносит свои поправки в наши планы, — отрезала она, и в ее голосе я уловил едва заметную горечь. — Все необходимые бумаги и доверенность от мужа у меня. Я бы предпочла закончить с этим как можно скорее. Назовите день.

Она говорила безупречно вежливо. Такое ощущение, что она избавлялась от дома, а не продавала. Странно. Очень странно.

Я получил то, что хотел. Мне отдали дом, как откупаются от назойливого просителя. И что-то в ее взгляде заставило меня почувствовать себя именно им.

— Я буду к вашим услугам в любой день, — сказал я, стараясь говорить так же отстраненно. — Все документы будут оформлены на имя Григория Пантелеевича.

Она коротко кивнула и, извинившись, отошла. Я остался с неприятным осадком.

Не успел я ничего сказать Воронцову, как к нам, расталкивая толпу, приблизился грузный генерал в маске Бахуса.

— Алексей Кириллович, голубчик! — проревел он. — Так вот он, ваш мастер-чудотворец! Сейчас только о нем и говорят!

— Он самый, ваше превосходительство, — спокойно представил меня Воронцов. — Генерал Громов. Артиллерия.

Генерал смерил меня взглядом, в котором пьяное веселье боролось с трезвой оценкой.

— Чудеса — это прекрасно! Но меня интересует другое, — пробасил он. — Скажи мне, умник, отчего пушку после сотни выстрелов разрывает к чертям? Говорят, металл «устает». Это как? Он что, на караул ходил?

Вопрос был издевательским, благо я уловил в нем неподдельную боль практика.

— Представьте, ваше превосходительство, — ответил я, — что ствол — это человек, которого постоянно бьют. Снаружи синяков может и не быть, а внутри кости трескаются. Сначала маленькие трещинки, волоски. Но удар за ударом — и однажды кость ломается. Так и с металлом. Он не устает, он ломается изнутри. Ему нужна упругость. Чтобы он мог принять удар, прогнуться и вернуться в исходное состояние, а не треснуть.

Я говорил о накоплении дефектов в кристаллической решетке, но облекал это в понятные ему образы. Маска Бахуса была неподвижна. При этом я видел, как внимательно слушают меня его глаза.