— Упругость… Ломается изнутри… — пробормотал он. — Черт побери, звучит толково. Очень толково. Зайдите ко мне на Литейный на днях, молодой человек. Есть у меня пара образцов… шведских. Поглядите на них своим глазом. Может, и впрямь что путное скажете.

Он с силой хлопнул меня по плечу, из-за чего я чуть не выронил бокал, и, довольный, двинулся дальше.

Я посмотрел на Воронцова. Он стоял с непроницаемым лицом.

Время в этом золоченом аквариуме текло иначе. Оно то застывало в вязкой патоке пустых разговоров, то неслось вскачь под звуки оркестра. Я был канатоходцем, идущим над пропастью, и только присутствие Воронцова где-то рядом служило мне страховкой.

И вот куранты ударили полночь. Новый, 1808 год. Зал взорвался звоном бокалов. Императрица сняла свою маску, и сотни лиц обнажились. Игра закончилась.

Началась церемония подношения даров. Когда камергер коснулся моего плеча, я почувствовал, как ноги стали чужими. Весь этот огромный, сверкающий зал смотрел на меня. На безымянного мастера в старомодном парике. В руках я сжимал простой футляр.

Я опустился на одно колено перед Марией Фёдоровной.

— Ваше Императорское Величество, позвольте преподнести вам скромный плод моих трудов.

Она с любопытством открыла футляр. На бархате лежала моя авторучка. По залу пронесся шепот. Изящно. Но не более. Похоже по стилю на ее чернильницу, которая находилась тут же, возле трона. Там возле кипы бумаг она служила владельцу, являясь и украшением.

— Это перо, Ваше Величество, — сказал я, поднимаясь, — которое не ведает, что такое чернильница.

На глазах у всего двора я продемонстрировал механизм. Как чернила втягиваются внутрь. Как перо оставляет на бумаге идеальную, непрерывную линию. Императрица ахнула. Она взяла ручку и с явным удовольствием вывела свой сложный, витиеватый вензель. Без единой кляксы.

— Чудо! Оно пишет само! — ее восторг был искренним и громким.

Эффект был подобен взрыву. Придворные, забыв о чинах, хлынули к помосту. Я видел лица. Искаженное от зависти и злобы лицо Дюваля. Сложное выражение на лице Оболенского — смесь гордости за своего протеже и досады от того, что его «игрушка» обрела собственную волю. Одобрительный бурчание генерала Громова.

Императрица что-то шепнула своему секретарю и снова повернулась ко мне. Ее голос зазвучал торжественно.

— За столь искусную работу и за ум, что служит красоте и пользе, я объявляю Мастера Григория Пантелеевича моим личным ювелиром!

Я чуть челюсть не уронил. Это было объявление личного покровительства. Любой, кто отныне посмел бы тронуть меня, становился личным врагом Вдовствующей императрицы.