— Запомните, — едва слышно проговорил Воронцов. — Здесь нет имен. Есть роли. Говорите о деле, не о себе. Слушайте больше, чем говорите. И никогда, — он сделал паузу, — не пытайтесь заглянуть под маску. Это главное правило.

Молча приняв его слова к сведению, я уже скользил взглядом по залу, впитывая детали. Нет, это был не бал, а скорее сложный, идеально срежиссированный спектакль, разыгрываемый в приглушенном свете темных зеркал. Мужчины в строгих сюртуках и домино служили здесь лишь фоном, тенями, тогда как настоящими хозяйками этого театра были женщины.

На лицах у всех были тончайшие венецианские полумаски — из черного шелка, кружева, бархата. Они скрывали глаза, но не изгиб губ, не точеные подбородки, не лебединые шеи, украшенные жемчугом и бриллиантами. Они вели игру. Вот одна, чья маска была украшена павлиньим пером, легким движением руки остановила какого-то грузного вельможу, собиравшегося наполнить ее бокал. Прошептав ему что-то, она заставила его смущенно поклониться и отойти. Она не отказала. Она отложила его просьбу.

Во мне проснулся внутренний оценщик, старик-геммолог из прошлой жизни. Я принялся читать этот мир на единственном языке, который понимал досконально, — языке камней. У камина, насупившись, стоит человек, чья булавка в галстуке — крупный, но мутный, желтоватый алмаз старой голландской огранки. «Старые Деньги». Богатство унаследованное, тяжелое, лишенное вкуса. А вот прохаживается юноша, чей перстень вспыхивает радужным огнем — слишком нагло, слишком ярко. Богемское стекло. Фальшивка. «Выскочка», отчаянно пытающийся сойти за своего. Я видел их насквозь: их страхи, их амбиции, запечатанные в металл и камень. Это были не люди — живые витрины своих пороков и желаний.

Внезапно клавесин умолк. Все разговоры стихли. Из анфилады комнат в центр зала вышла знакомая мне фигура.

Женщина из церкви.

Она была без маски — и это простое обстоятельство превращало ее из хозяйки в богиню этого места. На ней — простое, темно-изумрудное шелковое платье, которое в свете свечей казалось живым, переливающимся. Никаких украшений, кроме едва заметной золотой змейки, обвивавшей запястье. Ее красота ударила по мне физически, заставив на мгновение забыть, как дышать. Красота нетронутого снега, идеальной кристаллической решетки — совершенная и холодная.

Она обвела зал медленным, изучающим взглядом, и даже самые важные господа невольно выпрямили спины. Ее глаза остановились на Воронцове, а затем впились в меня. То был взгляд мастера, оценивающего необработанный алмаз, прикидывая, сколько в нем скрытых трещин и сколько карат можно из него извлечь.