В день открытия я не устраивал приема с шампанским. На втором этаже размесились музыканты. Полилась спокойная расслабляющая музыка. Ничего, дойдут руки и д музыкального автоматона.

Я приказал Ефимычу распахнуть тяжелые дубовые двери. Мой дом должен был говорить сам за себя. И он заговорил. Сначала робко, потом все громче и увереннее. Первыми заглянули зеваки с Невского, привлеченные невиданными окнами-витринами, где на манекенах из черного дерева сверкали несколько моих лучших работ. Пролетающие мимо кареты замедляли ход, дамы приникали к стеклам, разглядывая смелую вывеску «La Salamandre».

К полудню молва сделала свое дело, и в зал начали входить те, ради кого все и затевалось. Каждого именитого гостя я встречал лично у входа. Первым, разумеется, явился князь Оболенский с видом триумфатора.

— Ну, Гришка, поразил! — пророкотал он, стискивая мою руку. — Дерзко! Свежо! Весь город только о тебе и говорит!

Я с поклоном принял его похвалу и, проводив к центральной витрине, уже встречал следующего.

Вот, брезгливо поджав губы, вошел месье Дюваль. Его профессиональный взгляд скользнул по залу, оценивая качество дубовых панелей и чистоту стекол. Не удостоив меня даже кивком, он надолго застыл у витрины «Шаблон/Воплощение», и на его лице отразилось то ли презрение, то ли уважение. Он, как никто другой, понимал, какой уровень мастерства стоит за этой кажущейся простотой.

Постепенно зал наполнился. Шелест шелковых платьев, тихий звон шпор, приглушенный гул светской беседы. Воздух пропитался ароматами дорогих духов, табака и морозной свежести. Двигаясь среди гостей, я отвечал на вопросы, объяснял суть своих идей. Я просвещал, чувствуя себя куратором на собственной выставке.

Время шло, а из Гатчины не было ответа. Кажется, я переборщил с этим приглашением. Мой безумный вызов остался без ответа.

И как раз тогда, когда я почти смирился с поражением, ко мне быстрым шагом подошел Ефимыч. Мой верный комендант был бледен, лицо выражало крайнее изумление.

— Григорий Пантелеич… — выдохнул он, — там… гость. Прибыл. Говорит, из Нижнего Новгорода. По делу.

Дыхание перехватило. Да неужели? Только одного человека из Нижнего я ждал.

— Как… как он представился?

— Сказал, механик Кулибин. Иван Петрович. Сердитый какой-то, на шум ругается.

Он здесь, приехал. Старый лев, гений, единственный, кому я осмелился написать. Моя приманка сработала.

Я ринулся к выходу, машинально извиняясь перед гостями, на которых натыкался. Мне нужно было его увидеть. В мыслях я уже представлял, как мы поднимемся в мою лабораторию, как я покажу ему чертежи, как его выцветшие глаза загорятся огнем понимания…