Для чистоты эксперимента он решил испытать только насосную часть, подключив рукав напрямую. Четыре дюжих солдата, что уже нарушало техзадание императора, выдыхая облака пара, ухватились за мощные дубовые рычаги. С первым же качком насос ожил. С ровным, сытым урчанием он принялся всасывать ледяную воду из подставленной бочки. Лицо старика озарил незамутненный триумф. Он побеждал.

Но этот триумф оказался недолговечным. Стоило струе ударить из брандспойта, как на лице механика проступило недоумение. Вода била мощно, ровным, литым потоком, без малейших пульсаций. Она с силой впилась в стену дома… вот только долетала едва-едва до подоконников второго этажа. Солдаты, багровея от натуги, налегали на рычаги всем весом. Мышцы бугрились под форменным сукном, жилы вздулись на шеях. А струя, словно насмехаясь над их титаническими усилиями, не поднималась ни на вершок выше.

Императорское техническое задание было провалено.

После того, как солдаты, выдохшись, бросили рычаги, было слышно как капает вода с мокрой стены да недовольно каркает ворона на обледенелой крыше. Осунувшийся Кулибин стоял у своего идеального и бесполезного творения. Медленно подошел к стене, растер пальцем темное мокрое пятно, будто проверяя качество полива, и с горечью проворчал в пространство:

— Стены мыть — в самый раз. Или господам летом пыль с карет сбивать…

Он в сердцах пнул свое творение, сбивая с него несколько деталей. Я подобрал подкатившийся к ногам кусок. Глядя на его ссутулившуюся спину, я почти физически ощущал бушевавшую в нем бурю: гордость за безупречную работу схлестнулась с горьким осознанием провала. Блистательная тактическая победа механика обернулась сокрушительным стратегическим поражением инженера. Он создал лучший в мире ручной насос, который, однако, не мог решить поставленную задачу.

Он не мог не признать, что без моего шарлатанского «фокуса» с гидроаккумулятором не обойтись.

Глядя на Кулибина, я еле сдерживал появившуюся злость. Гормоны юношеского тела вновь вскипели. Впустую! Драгоценные дни, слитые в унитаз инженерного эго, чтобы доказать свою правоту и в итоге прийти ровно к тому, что я рассчитал на клочке бумаги в первую же ночь. Меня так и подмывало подойти и высказать старому упрямцу все, что я о нем думаю. Однако я сдержался. Сжав кулаки до белых костяшек, я развернулся и зашагал в свой кабинет. Споры сейчас были бессмысленны. Мне нужно было остыть и чем-то занять руки, пока они не наломали дров в самом прямом смысле этого слова.

Спасение всегда было в работе — в тихом диалоге с металлом и камнем, в рождении идей и эскизов. Усевшись за стол, я уставился на девственно-чистый лист бумаги.