Заметив мой неподдельный интерес, старик вошел в раж. Его ворчание сменилось азартом наставника, делящегося сокровенным знанием. Он показывал, как определить готовность кожи по тонкому скрипу, который она издает, если провести по ней ногтем; объяснял, почему так важно не «передубить» ее, не сделать хрупкой. Я слушал его дедовские методы пока они не начали укладываться в стройную и понятную химическую теорию. Этот старый черт на чистом чутье делал то, для обоснования чего в моем мире работали целые лаборатории.

— А если в отвар добавить немного извести? — предположил я. — Щелочная среда должна ускорить гидролиз коллагена. Процесс пойдет быстрее. Это как катализатор.

Тьфу, забылся. Старик же ничего не понял.

Кулибин нахмурился, почесывая в затылке.

— Ка-та-ли-затор… Ты мне голову-то не морочь своими немецкими словесами. Ты по-нашему скажи: быстрее будет? Ну, тогда можно и попробовать. На краешке. Ежели шкура твоя в кисель не обратится, хваленый ты теоретик.

К вечеру я был с ног до головы в грязи, а руки, окрашенные дубильным раствором в стойкий желто-коричневый цвет, казалось, навсегда впитали этот адский запах. Когда огромная, эластичная, темно-коричневая шкура была наконец растянута для просушки на деревянной раме, я, растирая ноющие плечи, выдохнул:

— Это не ремесло, Иван Петрович, а целая наука.

Кулибин крякнул, вытирая руки пучком соломы.

— Наука наукой, — проворчал он, но в его глазах я впервые уловил нечто похожее на уважение. — А руки марать все одно надобно. Ну вот, теперь от тебя не фиалками пахнет, а настоящим мастеровым. Может, и впрямь толк выйдет. Пойдем, Варвара Павловна грозилась самовар поставить. Заслужили.

Мы не стали друзьями в тот день, но в смраде и грязи дубильни между нами провалилась еще одна стена. Я заплатил свою дань этому миру грубых рук и вековых секретов, и Кулибин это принял.

Что только не сделаешь, чтобы заслужить уважение старика.

На следующий день шутки остались позади — началась настоящая, тяжелая работа. Моя роль в этом действе была четко определена: я — «мозг». Ночи напролет, при свете сальной свечи, я корпел над чертежами котла-ресивера, выводя идеальные параболы. Я проектировал совершенную «яичную скорлупу» — форму, где внутреннее давление равномерно распределяется по всей поверхности, делая ее почти неуязвимой. Однако малейшая трещина в этой скорлупе — и она разлетится на смертоносные осколки. Моя задача — нарисовать им это идеальное медное яйцо. Готовые листы я передал Кулибину утром.

— Красиво малюешь, — проворчал он, с недоверием изучая чертежи. — Как девкам в альбом. Поглядим, как твое бумажное колдовство железу-то понравится.