— Да брось, счетовод! — взорвался Кулибин, правда без злости, с одним лишь азартом практика, столкнувшегося с теоретиком. — Ты всю жизнь бумажки марал, а я это железо нутром чую! Спорим на штоф лучшей водки, что я его прокую так, что он станет крепче твоего слова!

— Спорим, — спокойно ответил я. — Только проверять будем не ковкой, а прямо сейчас. Степан, сделай одолжение. Согни лист. Вот здесь. И посильнее.

Степан, переведя взгляд с меня на старого мастера, взял тяжелый лист. Уперев его в край наковальни, он налег всем своим богатырским весом. Раздался сухой, резкий треск, похожий на пистолетный выстрел. Лист меди переломился точно по линии проклятого «волоска». На изломе, как срез больного дерева, была видна темная, слоистая структура металла. Скрытый дефект прокатки.

В мастерской воцарилась тишина. Степан с ужасом уставился на сломанный лист и размашисто перекрестился. Он понимал: останься этот дефект незамеченным, и наш котел разорвало бы на первом же испытании. Осколками распороло бы всех, кто оказался бы рядом.

Никакого саботажа. Наверное. Просто случайный, смертельно опасный заводской брак, который произвел на Кулибина сокрушительное впечатление. Он медленно подошел, словно к покойнику, взял в мозолистые руки обломки, всмотрелся в больной излом, потом поднял глаза на меня. Его интуиция, опыт, натруженные руки — все они пропустили смертельную угрозу.

Он ничего не сказал. Просто вернулся к верстаку. Но с этой минуты все изменилось.

Случай с бракованной медью стал тем самым изломом, который меняет структуру металла. Его ворчание никуда не делось, однако из него исчезла презрительная желчь. На смену ей пришла требовательность. Теперь перед каждым новым этапом он отрывался от работы и зычно кричал через всю мастерскую:

— А ну, счетовод, неси свою стекляшку! Гляди, нет ли тут какой дьявольской пакости!

Так я стал неотъемлемой частью процесса. Мой маленький кабинет превратился в штаб, а мастерская — в поле боя, где мы вели войну со временем и несовершенством материала. Работа набрала невиданный темп, заставив нас перейти почти на трехсменный режим. Днем мастерская содрогалась от грохота молотов, а по ночам, когда все затихало, наступало мое время — время чертежей и расчетов.

Глаза слипались, в висках стучал тяжелый молот усталости. Я пил ледяную воду из ведра, тер виски, чтобы не отключиться прямо на чертежном листе. Но стоило взять в руки циркуль, как усталость отступала, вытесненная ясностью мысли. В этом мире безупречных кривых я был дома. Я проектировал сопло, зная, что можно создать колоссальное давление, но если неправильно направить его высвобождение, вся наша титаническая работа пойдет прахом. Я вычерчивал идеальный профиль сопла Лаваля. Чтобы объяснить принцип его работы Кулибину, я выточил несколько деревянных моделей. Посыпая их мукой и продувая через меха, я наглядно показал, как из моего «хитрого» сопла мучная пыль вылетает, а плотной сфокусированной струей, а не рыхлым облаком.