Картину портил только один упрямый факт: я стоял посреди пустой комнаты, намертво пригвожденный к месту, не желая покидать пространство, хранившее ее присутствие.

Собственная реакция вызвала раздражение.

Подниматься наверх пришлось тихо. Особняк постепенно погружался в сон. Где-то в глубине дома приглушенно переговаривались служанки, прошелестели шаги дворового с охапкой дров, после чего все окончательно стихло. Тишина в богатых домах никогда не наступает сама по себе. Ее кропотливо создают чужие руки: гасят свечи, задвигают засовы, убирают посуду из гостиных и проверяют сквозняки в сенях.

В спальне было тепло. Скинув сюртук и расстегнув ворот рубашки, я пристроил трость у изголовья. Рубашку следовало просто бросить на стул, однако на ней явно задержался тонкий аромат. Поймав себя на этом, я с досадой снял рубашку и швырнул ее в сторону.

Чай. Всего лишь чертов чай.

А я стою и втягиваю носом запах с рубашки, словно прыщавый гимназист.

Зрелое, изрядно потрепанное сознание внутри молодого тела сыграло злую шутку. Огромный жизненный опыт оказался бессилен.

Раздевшись и задув свечу, я откинулся на подушки, уставившись в потолок.

Разум требовал немедленно переключиться на планирование. Обдумать транспортировку Ивана, маршрут до Архангельского. Следовало расписать все по минутам: количество саней, инструктаж прислуги, разговор с Беверлеем и Лукьяном. Вместо всей этой архиважной логистики перед глазами упрямо всплывали ее тонкие пальцы и улыбка.

Забытье накатило с обманчивой легкостью. Граница между явью и сном стерлась. Температура в комнате поползла вверх, потолок раздвинулся, окно превратилось в огромный проем. Обычный столик стал банкетным столом, укрытым белоснежной скатертью. Поверх ткани рассыпались чашки, серебро, вазочки с десертами и горящие свечи. Рядом с посудой органично соседствовал мой рабочий инструмент: тонкий штихель и извлеченный из оправы крошечный камень. Спящее сознание воспринимало этот сюрреализм как должное. Инструменты, фарфор, сидящая напротив женщина — все слилось.

Татьяна сидела по ту сторону стола.

Здесь она предстала совершенно иной, она излучала особую, глубинную свободу, которая появляется у человека, сбросившего хотя бы на вечер колоссальный груз ответственности за весь особняк. Взгляд оставался прямым и открытым, без опущенных ресниц или попыток спрятаться за чашкой.

Пламя свечей дрогнуло. Стол растворился в пространстве. Ковер гостиной сменился гладким паркетом. Откуда-то полилась музыка. Ритм рождался из самого движения: поворота ее плеча, тепла ладони, легкого шороха ткани. Бедро совершенно не беспокоило.