Вернувшись в кровать, я лег на спину и зажмурился. Стоило опустить веки, как из темноты немедленно выплывали обнаженное плечо, блики пламени и эта чертова родинка. Пришлось перевернуться на бок, затем обратно. Особняк спал мертвым сном. Никаких скрипов, шагов прислуги или звона посуды. Лишь деревянные перекрытия тихо потрескивали в стенах, остывая после дневного тепла.
Во всем виновата Элен.
Спасительная мысль принесла заметное облегчение. Комфортнее переложить ответственность на коварную интриганку, чем препарировать собственную психику. Ее выходка, с вариантом женитьбы на Татьяне дала свои всходы. А дерзкий поцелуй у кареты заставил тело вспомнить ее. Отсутствуй фактор Элен, мое восприятие Татьяны не вышло бы за рамки приличий: воспитанная купеческая дочь, идеальная хозяйка, которая является объектом искренней благодарности.
Логично.
При желании взбунтовавшуюся физиологию легко усмирить визитом к Элен, вернув все на круги своя. Эта женщина умела выжигать подобные сентиментальные глупости тем же ядом, которым их отравляла.
В темноте раздался мой собственный невеселый смешок.
Жалкая попытка оправдаться, трусливая и донельзя нелепая.
Годящаяся разве что в качестве снотворного.
Да уж, Толя… Подобные вещи не лечатся ударными дозами работы у верстака.
Да и визиты к Элен здесь не помогут. Наверное.
Глава 22
Все последние дни двор Якунчикова жил предстоящим отъездом. Усадьба с головой погрузилась в хлопоты. За минувшие недели здешние обитатели выучили наши привычки поэтому все было размеренно и без суеты. Кухарки определяли, кому сунуть в дорогу горячий пирог, кому отсыпать сухарей помягче, а чьи заявления о сытости стоит пропустить мимо ушей. Дворовые мужики усвоили, что тот ящик вниз ставить нельзя, книгу проб доверить Прошке, Мирона на пушечный выстрел к лошадям не подпускать, вещи же Кулибина грузить с максимальной нежностью во избежание ворчания старика.
Ранний март ломал графики. У ворот посерел снег, колеи налились мутной жижей, так что вокруг «Авроры» пришлось настелить доски ради спасения сапог от грязи. Дорога обещала стать сущим испытанием: дневная каша к вечеру сменялась ледяной коркой, грозя зазевавшемуся кучеру срывом на повороте. В итоге отъезд выходил мастеровым, наверное даже рабочим.
Опираясь на трость и поглаживая саламандру на набалдашнике, я наблюдал за сборами. Прошка увлеченно инспектировал свой ящик. Губы парня беззвучно шевелились, сверяясь со списком: чертежи, книга проб, записи по насосу, листы по винтовке, сверток с тонкими инструментами. Прежний мальчишка исчез, теперь он действовал самостоятельно, проверял бумаги, перекладывал вещи, зло огрызался на чужую невнимательность.