Управляющая Варвара Павловна получила возможность развернуться во всю ширь своего характера. Лишнее слово в ее присутствии казалось грязью на вымытом полу. Приказчики тянулись во фрунт, мастеровые забыли об опозданиях, даже сам Толстой умерил привычную грубость, что само по себе тянуло на чудо. Барон предоставил ей простор.
С Беверлеем вышло еще интереснее. Забугорный эскулап и раньше воспринимал раны как работу, избегая лишних вздохов. С появлением же Григория в нем проснулась лютая ярость к грязи и вековой лени.
Даже граф Толстой под влиянием барона начал направлять свою дикую энергию в созидательное русло.
Житейская философия Ивана сводилась к простому мерилу: вокруг одних плодится разруха, вокруг других кипит жизнь. Возле барона дело росло, люди падали с ног от усталости, надрывали жилы, яростно ругались, однако росли над собой. Такого человека требовалось беречь пуще глаза. Ценность Григория заключалась в его редком даре делать окружающих нужными самим себе.
На пороге забытья у Ивана вновь проступили очертания старого сарая, распахнутые ворота и лицо брата. Следом наложился образ каретной дверцы. Два видения мирно сосуществовали, перестав разрывать душу на части.
Воскресить мертвеца невозможно, грызущая вина не исчезает по щелчку пальцев. Погружаясь во тьму, израненный страж оставался обычным солдатом, вовремя оказавшимся на положенном месте.
Долг был уплачен. На этот раз успел.
Глава 7
— Беверлей… Не один…
Выпалив это, запыхавшийся слуга уставился на нас. От распахнутого ворота валил морозный пар, сапоги облепил снег. По коридору метнулась горничная с ворохом полотна, снизу донеслись окрики насчет фонарей.
Подняться с первой попытки не вышло. Бедро тут же взбрыкнуло, ясно дав понять: геройство выдается порциями и под расписку. Навалившись на трость, я осторожно перенес вес на здоровую ногу. Пришлось замереть на пару мгновений, пережидая, пока комната перестанет плыть перед глазами.
— Едем? — спросил Якунчиков.
— Да.
Хватать меня за рукав и тратить время на уговоры купец не стал. Окинул хмурым взглядом раненую ногу, затем посмотрел в лицо.
— Доктор уже там. Вам бы под руку не лезть.
— А я не к доктору. К Ивану.
— Его Беверлей лечить будет.
— Знаю. Но не могу же я тут ждать?
На этом спор исчерпал себя. Якунчиков приказал подать сани и кликнуть двоих крепких парней.
Татьяна Лукьяновна стояла у стола, пока шел разговор. Но стоило решению оформиться, она перехватила вожжи.
— Семена и Федора к крыльцу. Сани берите широкие, выездные. Овчины постелить, оба фонаря с собой. И зовите Авдотью, пусть перевязку осмотрит, прежде чем барон на мороз выйдет.