Сквозь шум прорвалось знакомое:

— Ванька!

Именно так Митька звал его сызмальства, влипнув в очередную скверну и свято веря в скорое появление всемогущего старшего брата. Иван опоздал на секунду.

Митька оседал у тележного колеса, намертво вцепившись свободной рукой в одежу вытащенного из темноты человека. Кем оказался этот незнакомец, так и осталось тайной. Подлетевший Иван упал на колени, пытаясь зажать рану, однако горячая кровь хлестала сквозь пальцы.

— Молчи, — процедил старший. — Не дергайся.

Лицо умирающего исказила виноватая, совершенно неуместная здесь улыбка.

Ивану до одури захотелось встряхнуть дурака за грудки. Заорать о нарушенном приказе, о невозможности разорваться надвое между долгом и родной кровью.

Вместо этого сорвалось лишь пустое:

— Держись.

Митька тихо угас, умудрившись напоследок не доставить лишних хлопот.

Остаток ночи потонул в суете, приказах, матерщине и таскании тяжестей. Что происходило на самом деле Иван так и не узнал, говорили, что ворог налетел и откатился при первых трудностях. Иван механически подчинялся командам, чистил ствол, помогал грузить телегу, пока в мозгу отпечатывался образ брата, сгинувшего в чужой земле.

Тогда зародилась его неприязнь к долгим объяснениям. Человеческая натура меняется медленно, он еще долго по привычке скандалил, глушил горе и лез в драки. Постепенно пришло осознание абсолютной тщетности уговоров. Тверди хоть тысячу раз «стой за моей спиной», одержимый внутренним зудом безумец непременно вырвется вперед. Единственный выход — самому становиться стеной.

Взгляд Ивана на мир разительно переменился. Он стал цепко оценивать дверные проемы, углы улиц, спрятанные под полами сюртуков руки и слишком медлительных слуг на пороге. Окружающие принимали эту настороженность за природную угрюмость и тупость. Подобное заблуждение играло только на руку, от мрачного молчуна никто не ждал проницательности, позволяя ему подмечать большее.

Бред снова швырнул его на жесткий больничный топчан.

В дверном проеме палаты топтался Митька — живой, насквозь промокший, с разбитой губой и привычным ожиданием заслуженной затрещины.

— Опять опоздал, Ванька, — весело бросил брат.

Тело, прикованное к соломенному матрасу, отказалось повиноваться порыву рвануть вперед и укрыть дурака. Облик брата внезапно потек. Улыбка растаяла, черты заострились, взгляд приобрел жесткость.

Из полумрака на Ивана смотрел Григорий.

Точно такой же несносный подопечный, обладающий неуживчивым умом. Если Митька бросался с кулаками на кабацких забияк, то барон с той же одержимостью нырял в омут княжеских кабинетов, дуэлей, дворцовых интриг и переулков с убийцами. Первого еще удавалось схватить за шиворот, второй же всегда находил сотню доводов, оправдывающих риск.