Парень кивнул, открыл заскрипевшую калитку и пошёл к дому. А я посеменил за ним.

Благо собак у Параски не было, поэтому мы без происшествий добрались до окна с резными створками. Семинарист постучал по нему костяшками пальцев и принялся ждать. Сперва ничего не происходило, а затем за мутным стеклом показалась бледная девичья мордашка, не лишённая грубоватой привлекательности. Коровьи глаза девицы распахнулись при виде Луки. А тот состряпал грозное лицо и молча ткнул пальцем в сторону двери. Простолюдинка судорожно кивнула и исчезла. А буквально через несколько секунд отворилась входная дверь, явив нам девушку в длинной, до пят, ночной рубашке, под которой угадывались широкие бёдра и внушительная грудь.

— Отче! — удивлённо выдохнула девица, хлопая глазами. — Откуда вы тут? Как?

— Не те вопросы задаёшь, Параска, — глубоким голосом выдал семинарист, явно пытаясь подражать более опытным священнослужителям. — Спроси меня, зачем я здесь?

— Зачем вы тут? — послушно протараторила она, скользнув по мне испуганным взглядом.

— Я здесь за тем, дабы грехи твои облегчить. Веди меня в дом, да не шуми, а то домочадцев своих разбудишь.

— Проходите, отче, проходите, — пролепетала девушка и метнулась в дом.

— Лука Анатольевич, у нас мало времени, так что вы сразу к делу переходите, — напомнил я семинаристу и следом за ним вошёл в тёмные сени, где в углу виднелось корыто, а на лавке стояли вёдра.

В кухне Параска поспешно зажгла толстую свечу из свиного жира, и её трепещущий огонёк осветил дощатые полы, закопчённый потолок и дотянулся аж до русской печи с потрескавшейся штукатуркой, покрытой пятнами сажи.

Видать, на печи-то Параска и спала. А вон за той дверью скрывалась комната её сестры и племянника. Оттуда доносилось едва слышное мерное дыхание. А в углу за веником из молодых веточек попискивали мыши, которые вели себя гораздо смелее, чем испуганно съёжившаяся девушка, боящаяся даже рот открыть. Она только шумно сглатывала и бросала на Луку виновато-испуганные взгляды.

Семинарист выпрямился во весь рост, взял в руку крест, столкнул брови над переносицей и грозно прошептал:

— Много на тебе греха. Много его… Зрю как бесы оплетают твою душу, как гады ползучие не дают жить.

— Не дают, отче, не дают, — бухнулась на колени девушка и умоляюще протянула к парню руки. — Борюсь с ними, но не могу сладить. На блуд они меня подбивают. Мочи нет с ними сражаться.

— А ты всё равно борись, раба божья Прасковья, и не проси помощи у слуг дьявола. Бывала ли ты у отшельницы, что в Чернолесье жила?

— Бывала, бывала, — простонала Параска, заламывая руки. — Умоляла её от плода греховного меня избавить.