Тёмка злился на меня, это было очевидно. В его словах была горечь и сарказм, особенно в слове «любимый салон», которое он произнёс с такой интонацией, что оно прозвучало как приговор.

А чего я ожидала? Мать всю жизнь по уши в работе, вечно занятая, вечно куда-то спешащая, и продолжает из года в год делать то же самое, не замечая ничего вокруг. Я его маленьким-то не особо помню, он меня, вероятно, тоже. Это осознание кольнуло в груди острой болью. Удивительно, что сейчас, после детства с отсутствующей мамой, он меня не бросает, не отворачивается, а даже стремится позаботиться и помочь, словно пытается наверстать упущенное, но уже с другой стороны.

– Злишься? – я рискнула спросить его напрямую.

– Нет, – отрезал он. – Приоритеты у тебя, мама, неправильные. Вот что меня беспокоит.

Сын привёз меня домой, проследил, чтобы я выпила лекарства и поела, и уехал. Больше мы не касались острых тем. Я струсила пригласить сына на откровенный разговор, боялась услышать ещё что-то нелестное – мне и так было трудно осознавать свои ошибки за эти годы. Но я с горечью осознала, что мой лошадиный образ жизни, эта бесконечная гонка за призрачным успехом, нанёс моему единственному любимому ребенку неизлечимые душевные раны. Сейчас уже мало что можно исправить, время не повернуть вспять. Знать бы, где упадёшь, соломки бы подстелила… Эх, Надька, вся юная молодость улетела в какой-то гонке непонятно зачем, а теперь ты пожинаешь плоды.

Вечером с неизвестного номера мне пришло сообщение.

«Надежда, как твоё самочувствие?».

Я почему-то не стала отвечать. Не было сил, да и желания разбираться, кто это. Хотя, вероятнее всего, это был Сергей. Его забота, хоть и приятная, сейчас казалась излишней.

Утром, с не самыми радужными мыслями и тяжёлым предчувствием, я всё- таки уговорила Машу взять меня в салон, клятвенно обещая, что в обед я уеду домой. И позвоню Сергею. Потому что он звонил в салон, просил к телефону Машу и спрашивал у неё, как я себя чувствую, раз я так и не ответила на сообщение. Его настойчивость одновременно пугала, раздражала и грела душу. Надька, как в ромашку играешь! Хочу, не хочу, буду, не буду. Ещё боль эта головная мерзкая и жарит ещё температурой как будто. Я ж не догадалась утром измерить.

Мы припарковались, вышли из машины и ахнули.

Все стёкла салона были сплошь в гигантских матерных словах, написанных белой краской. Грубые, уродливые буквы кричали с витрин, оскорбляя не только меня, но и каждого прохожего, каждого потенциального клиента. Это был не просто вандализм, это была демонстрация ненависти, направленная прямо в сердце моего дела.