Пока он грозился доношением и Тайной канцелярией, он был врагом, и с врагом всё понятно. А теперь мы с ним подельники.
— Далевский, гляжу, в тебе не ошибся. Толковый ты парень, Гусев, далеко пойдёшь, — добавил Рамзай.
Я не ответил.
Он перевязал папки бечёвкой, подвинул через стол ко мне. Лист с доношением убрал обратно в ящик, и что-то мне подсказывало, что ни в какую печку он не отправится, даже если я наведу идеальный порядок во всех бумагах. Надо избавляться как-то иначе.
— Тут с июля по октябрь, значит-с, нынче же забери, дальше осени заглядывать не станут, — сказал он. — Управишься, за следующим придёшь. И главное, тихо, про наш разговор никому не говори. Даже Иванычу. Особенно Иванычу.
Я взял папки, тяжёлые, разбухшие от вранья. Прижал к боку, точно мешок с краденым гусем.
— Всё, ступай, — сказал Рамзай и принялся тереть виски, будто меня уже тут и не было.
Гулкий пустой коридор местной ратуши встретил меня гробовым молчанием. За окном уже рассвело, пролетал мокрый снежок вперемешку с дождём, во дворе, у поленницы, кто-то шуршал метлой, и когда я проходил мимо, метла замолчала.
Профос Затевахин распрямился, посмотрел прямо на меня, задержал взгляд на папках под мышкой. Ничего не сказал, только улыбнулся и коротко кивнул, как знакомому. Пришлось кивнуть в ответ, хоть и я не был рад подобным знакомствам.
Стало ясно в этот же миг, что профос теперь знает, а если не знает, то хотя бы догадывается, потому что я вышел от премьер-майора не под конвоем, а с бумагами под мышкой. Что у нас с Рамзаем завелось общее дело.
А человеку, который спит и видит, как бы вернуть себе офицерский горжет, только это и надобно.
Глава 5
В то же утро я сказался больным, велел меня не беспокоить ни в коем случае, а сам принялся за батальонные ведомости. Корпеть над ними по ночам мне не хотелось, так что я взял запас перьев, чернил, чистой бумаги и принялся за работу, и очень скоро голова у меня заболела по-настоящему.
Тут бы и сам чёрт ногу сломил, в бумагах творился сущий бардак, и Рамзай не просто так называл своего писаря дураком. Так оно, похоже, и было, несмотря на то, что почерк у него был красивый. Писарь путал столбы и строчки, что-то зачёркивал и тут же писал сверху, дописывал сокращениями и непонятными аббревиатурами, и от попыток разобраться, где просто писарская ошибка, а где — улика для знающего человека, голова шла кругом.
Ещё и на душе от такого сотрудничества было мерзко, как будто бы я вляпался в дурно пахнущую субстанцию. И ведь в самом деле вляпался с этим доносом, двумя ногами в жир… Мысли сами собой переходили от ведомостей к доносу. Вариантов, кто его написал, было достаточно, в роте сотня человек, и далеко не со всеми я находился в хороших отношениях, особенно теперь, когда нашил золотые галуны.