— Не повесят, — мрачно проговорил я, чувствуя, как мороз забирается под кафтан.
Не соврал. Но и всей правды не сказал.
Арифметика простая, раз уж поймали сбежавшего — шесть тысяч палок, и он их не переживёт, тут и спорить нечего. Явился сам — прощён, и даже попрекать не велено, и разница тут в одном слове, всё зависит от того, как подать. От меня зависит. Главное, чтобы показания сошлись, а то лжесвидетельство здесь тоже карается, если по петровскому артикулу, то отсечением пальцев.
Григорий понял всё раньше, чем я успел додумать, повернулся ко мне.
— Ну, как писать будем, Вася? — тихо спросил он.
Я покосился на Ерёму. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня.
Глава 8
По артикулу мы должны были Захарку сдать, отправить через строй. Шесть раз, через тысячу человек. По совести же… Я смотрел на этого несчастного мальчишку, потерянного, заплаканного, и видел в нём того, кем мог бы стать я, попади я сюда не в тридцать шесть лет, а в шестнадцать.
— Значит, так, — сказал я, приняв наконец решение. — Встретили Захара, когда он возвращался в полк. Ясно всем? Вопросы, возражения?
Вот и лжесвидетельство упало в копилку моих проступков.
— Да ясно, как неясно-то… — пробасил Трифон и протянул мальчику фляжку. — На, малой, для сугреву хоть выпей.
— А я думал, у тебя устав вместо головы, господин капрал, — хмыкнул Ерёма. — Главное, чтобы сам не сболтнул ничего. Смотри у меня!
Он погрозил Захарке кулаком, и тот сжался весь, втянул бритую голову в плечи.
— Отставить! — рыкнул я. — Захар, ты меня понял, нет? Нашли тебя мы четверо. Ты возвращался в полк, ясно?
— Так точно, господин кап-прал… Ясно, — проблеял он.
— Всё, идём. А то нас потеряли уже, — сказал я.
Вышли с мызы, предъявили беглеца. По всей цепи прокатился вздох облегчения вперемешку с матерной руганью в адрес Захарки.
Ротный сам подошёл к нам навстречу, окинул мальчишку долгим презрительным взглядом.
— Ваше благородие! — поспешил я, пока Далевский не приказал чего-нибудь лишнего. — Вышел сам, с повинной, навстречу нам шёл! Сдаваться в полк!
Капитан посмотрел на меня. Не поверил, скривил лицо.
— Так это? — спросил у Захарки.
Григория, Трифона и Ерёму не спрашивал, за них всех ответил я.
Беглец шмыгнул застывшим носом и кивнул.
— Поручик, стройте роту, собирайте всех, — приказал капитан. — Возвращаемся.
Под взглядами сотни злых, голодных и замёрзших людей Захарка робел, практически прятался за мою спину. Попрекать не велено, конечно, да только пойди это объясни каждому, кто искал его на морозе, топая по целине.
А ещё рота будет видеть, что можно сбежать, и ничего за это не будет. Пожурят и отпустят. Так что побегут с удвоенной силой, лишь бы не тянуть солдатскую лямку. Может, стоило бы и выпороть Захарку в назидание остальным, да только таких, как он, порют розгами по мягкому месту, а не шпицрутенами по хребту.