Подпоручик Клеркер ехал верхом рядом со мной и страдал, кутаясь в епанчу.

— Минус восемь градусов по шкале Реомюра, представляете себе? Я мерил перед выходом, — сообщил он. — А ветер такой, что кажется, будто все двадцать!

Понятия не имею, что за шкала такая, но подморозило сегодня неплохо. В целом, терпимо, но Клеркер, тонкокожий и тощий, заметно мёрз.

— Зима, ваше благородие, — пожал я плечами. — Ладно хоть плевок на лету не застывает.

— Ну, это решительно невозможно, — улыбнулся Клеркер. — Не бывает в природе таких температур.

Переубеждать не стал.

— А вот пальцев ног я уже не чувствую, да, — продолжил подпоручик. — Как вы полагаете, это дурной знак?

— Шевелите ими в башмаках, ваше благородие, — посоветовал я. — А ещё лучше —купите себе валенки.

Он покивал и закутался в епанчу ещё сильнее.

Захарку нашли часа через четыре, на заброшенной мызе.

Фуражиры наши эту мызу обходили стороной, брать там было нечего. Полуразрушенный дом без окон, каменный хлев, конюшня с обвалившейся крышей. На остатках стропил этой самой конюшни сидела и трещала сорока.

— Григорий, Трифон, Ерёма, за мной, — позвал я троих солдат. — Остальные в цепи.

Трифон бегло осмотрел хлев, Григорий заглянул в дом. Мы с Ерёмой пошли в конюшню, где было темно, холодно и сыро, Трифон с Григорием догнали нас спустя минуту. Свет падал через прореху в крыше косой белой линией. На полу посреди сгнившей соломы и старого навоза лежал снег.

Захарка нашёлся в дальнем деннике. Он лежал, зарывшись в прелую солому, и не шевелился, просто повернул голову, когда мы вошли, и смотрел испуганными огромными глазами.

Кафтан на нём заиндевел, шейный платок, натянутый до носа, от дыхания превратился в сплошную ледяную корку. Треуголку он потерял, обритый лоб, чуть поросший щетиной, припорошило снегом. Фузея лежала рядом, с открытой полкой, и порох на ней давно отсырел. Толку от такой фузеи не больше, чем от палки.

Захар плакал, тихо, беззвучно, только плечи немного подрагивали.

— Захар, — сказал я.

Он отреагировал не сразу. Поднял на меня взгляд, шмыгнул носом.

— Я домой хотел… — тихо проговорил он, еле шевеля губами. — По дороге пошёл, а потом… Я ж дороги не знаю… А по-русски тут и не говорит никто…

Тысячу вёрст. Зимой.

— Обратно чего не пошёл? — спросил я.

— Я шёл… — сказал он и заплакал уже вслух, по-детски, как мальчишка. — Да только мне Арсений Кузьмич сказал, что простят, а Ерёма сказал, что через строй пустят…

Я снял епанчу и накрыл мальчишку, он вцепился в полы белыми скрюченными пальцами.

— Дяденька капрал… — всхлипнул он. — Меня повесят?