— Ты можешь ее вылечить, — уставилась на меня женщина. — Ты — можешь. Я это знаю. И кого бы ты сейчас из себя ни изображал, я знаю, ты все тот же хороший парень Саша Смолин. Не злой, не безжалостный. Нет в тебе этого. В нас с Пашей — есть. В приятельнице твоей хоть отбавляй. А в тебе — нет.

— В какой приятельнице? — опешил я, отчего-то подумав о Жозефине. Вот только с какого бока она тут может прилепиться.

— В той, что мужа моего два года назад спасла, — пояснила Ряжская и, словно жеваный насвай, выплюнула имя: — Виктория. Дрянь такая. Наверняка ведь могла что-то сделать, я уверена в этом, но уперлась как скала — нет, и все тут. И ведь не переиначишь. А как? Уж и на начальника ее сверху давили, и припугнуть пытались, только толку ноль. Знаешь, я в какой-то момент на нее так разозлилась, что чуть… Неважно.

— Как раз важно, — заметил я. — И вам очень повезло, что с Викторией ничего непоправимого не случилось.

— Только эти соображения и остановили, — не стала скрывать Ряжская. — Считай, именно ты ей жизнь спас. Не хотела, чтобы ты, когда наконец найдешься, на меня из-за этой стервы злился.

— Думаю, на этой ноте можно закончить вечер воспоминаний и начать беседу о текущем моменте, — предложил Ряжский. — Что до меня — я изрядно устал от сложившейся ситуации и буду рад ее разрешению. Хоть какому-то. Ольга совсем издергалась за последний год, что вредит всему сразу — и ее здоровью, и нашему бизнесу. Как бы это банально ни звучало, я готов щедро заплатить за то, чтобы все стало как раньше. Бэлла будет рисовать свои ужасные картины, которые восхищают лишь ее любовников и владельцев выставок, спонсируемых нашей компанией, Ольга опять начнет решать сотни небольших, но очень важных внутренних вопросов, называемых «текучкой», а я наконец-то вернусь к своему прежнему образу жизни и займусь тем…

— Что станешь трахать молоденьких секретарш, — поморщилась Ряжская. — Павел, с ним такой подход не сработает.

— Ну почему же? — Я снова уселся на стул. — «Щедро заплатить» — хорошая фраза. Мне она нравится. Вот только «щедро» — это сколько? Много?

Ряжский было хотел что-то сказать, даже рот открыл, но после его захлопнул, не издав ни звука.

— Вот! — рассмеялся я. — Все говорят — много, только оно у каждого разное. У каждого свое. Ваше «много» и мое наверняка не совпадают, и вы сейчас это поняли. Сверх меры отдавать не хочется, назовешь мало — я не ровен час снова взбрыкну, потому как характер у меня говно редкое. Так ведь?

— Так, — подтвердил Ряжский. — Потому назови цифру, и мы вместе решим, много это или мало.