Теперь вопрос: как отсюда сваливать. Первым делом я убрал в сундук верёвку, на которой висел. Колени сами сложились, и я плюхнулся в грязную солому. Падение вышло не особо изящным: сначала ударился задницей, потом плечом. Воздух из лёгких выбило, из горла вырвался жалкий смешок-хрип. Я перевернулся на бок, поджал руки к груди. Кисти горели, пальцы не хотели разгибаться, плечи тянуло так, будто их пытались вырвать с мясом. Минуту, а может и две, я просто лежал и дышал.

Потом принялся снаряжать винтовку. Когда мы шли от Ставрополя до Георгиевска, у меня была возможность потренироваться: в спокойном режиме на перезарядку уходило сорок — шестьдесят секунд. Порох, свинцовая пуля в переднюю часть патронника, плунжером сжимаю патрон. После зарядки всех шести камор барабана на вентиляционные ниппели надеваю капсюли-ударники.

Сейчас руки ещё толком не пришли в норму, поэтому на зарядку ушло почти пять минут. Я проверил капсульный кольт и второй револьвер Лефоше — копию того, что конфисковали у меня, пока я был без сознания.

Плечи продолжали ныть. Если сейчас придётся лезть в рукопашную, из меня выйдет боец, как из инвалидной команды.

Я огляделся, выбрал самый тёмный угол амбара. Надел свистульку, тихо свистнул. Почти сразу почувствовал отклик сапсана: Хан был где-то рядом. Времени на раскачку не осталось — в любой момент могли пожаловать гости, — поэтому я сразу перешёл в состояние полёта.

От резкой смены состояния голову закружило, я на миг потерялся. Видимо, такую процедуру лучше проводить, когда организм в норме, а не в том виде, в каком я был сейчас. Несколько секунд ушло на то, чтобы сфокусироваться на картинке.

Хан парил как раз над усадьбой Жирновского. Я сразу отметил оживление: насчитал восемь… нет, девять человек, снующих по двору. Время от времени кто-то пробегал и возле моего амбара. У дома графа в два экипажа грузили какие-то вещи. По ощущениям, Жирновский собрался уезжать.

Возможно, это решение связано с боем недалеко от его усадьбы. Тогда непонятно, к чему были его речи. Меня они всё равно грохнут перед отъездом.

Эта мысль неожиданно зацепилась за другую — не про меня, а про тех, кто тогда был рядом. Картинка боя всплыла сама.

Запах пороха. Визг пуль. Лошадь, заваливающаяся на бок. И Трофим, который в последний момент дёрнул меня на себя и буквально закрыл корпусом. Даже сейчас я почувствовал, как его вес придавил меня к земле.

Дальше всё было смазано. Помню лицо Трофима, который пытался что-то сказать перед смертью. Помню, как я вывернулся из-под него, вжался в придорожную пыль и увидел Афанасьева, свалившегося с коня после ранения.