Строев вздохнул.

— То-то и оно. Паскуда все так повернул, что я вроде и отказать не могу. Неужто придется сдаваться и принимать его условия?

Я отхлебнул чаю.

— Не, не сдаваться, конечно. Надо его бить тем же оружием.

— Это как? — одновременно спросили удивленно и атаман, и дед

— Гаврила Трофимович скажет ему при свидетелях, что станица государевой воле противиться не намерена. В обустройстве переселенцев содействие окажет. Но дело серьезное. Сначала нужно дождаться бумаги от начальства. Сколько семей, сколько душ, какой надел полагается. А уж потом станем рядить.

Дед махнул рукой пренебрежительно, не поняв мой план. Строев же переспросил:

— И что нам с того толку-то?

Я объяснил атаману, в чем суть затеи. Нам нужно любым способом тянуть время. Тут пообещать разобраться, там уточнить, дальше спросить дозволения у начальства. На языке моей прошлой жизни это называлось просто: «утопить вопрос в процедурах».

Строев поднялся и прошелся по горнице. Половицы под ним скрипнули.

— Значит, так предлагаешь? Ну что ж… Попробуем.

— Угу. Если опять разговор начнет, отвечайте общими словами. Мол, посмотрим, обсудим, людей назначим, сведения сверим. А пока я сам к нему съезжу. Не верю я в его искреннюю заботу о переселенцах. Тоже мне бессребреник нашелся. Чую, нечисто тут дело, надо бы принюхаться повнимательней.

Атаман посмотрел на меня с уважением и кивнул, соглашаясь

* * *

К Бабушкину я поехал на другой день, ближе к полудню. Сапсан бодро шел по дороге, снег под копытами поскрипывал. Подморозило нехило, пощипывало нос и щеки. Добрался быстро, расстояние от Волынской невелико.

Двор Бабушкина я поначалу даже не признал. Осенью тут еще строительный лес валялся, жерди и грязь месили сапогами. Теперь стоял новый плетень, добротные ворота, появился навес, под ним ровно в поленицы сложены дрова. Окна прикрыты новыми ставнями, еще светлыми.

Не дворянская усадьба, конечно. Но для выселок, которым без году неделя, очень даже недурно. Видно, что хозяин дома не бедствует.

Я спешился, привязал Сапсана к столбу и постучал.

Дверь открыл сам Бабушкин. Все такой же длинный, сухощавый и в очках. Только одежда на нем была поновее, из хорошего сукна. Это я тоже сразу приметил.

— А, Григорий, это ты, — сказал он, будто не удивился. — Заходи, коли приехал.

В горнице было натоплено. Пахло чаем, свежим хлебом и чем-то сладким, навроде варенья. На столе стоял пузатый самовар, начищенный как у кота яйца. Рядом фаянсовые чашки, блюдце с баранками, сахарница со щипцами, все акуратненько так, с душей расставлено.

Озираясь, я отметил новые занавески, цветастые половики на лавках и новомодный шкаф с замком. Сейчас он был открыт, ключ торчал в замочной скважине, а внутри лежала целая гора бумаг. В углу образа стояли, под ними рушник, все как положено.