Наконец-то рассвело, и жуткая ночь, о которой забыть будет непросто, осталась позади. Предрассветный туман, заполнивший все низины и сильно замедливший нас, слава Богу, уже рассеялся.

Телега с ранеными и убитыми скрипела всё сильнее. Оставалось надеяться, что она дотянет до аула. Иначе придётся перегружать тела на заводных. Свободных, конечно, хватало, черкесский табун в той бойне не пострадал, да и наши карачаевки были в порядке. Только тяжелораненых так довезти будет непросто.

Бажецук ехала рядом. Время от времени спешивалась, проверяла повязки Остапа. Делала всё быстро, молча и без лишних эмоций, но видно было, что черкешенка умаялась.

Я с Остапом больше не говорил. Семён Феофанович несколько раз поглядывал на меня, будто хотел что-то сказать, но помалкивал. И правильно делал. Слова сейчас были лишними.

С одной стороны, я понимал, почему Остап так поступил. Рубанский прижал его через Азовское войско, через родню, можно сказать, надавил. Не свою шкуру Ворон, выходит, спасал. За своих бился так, как разумел. Как бы я в таком случае поступил тоже не скажу.

Только легче от этого не становилось.

Он ведь, паразит, все равно получается, что заманил нас в ловушку. Меня, Турова, Дежневых, Грекова. Всех, у кого звериные шашки при себе. Да ещё Бажецук туда же подтянул, хотя вроде любил её без памяти.

Пусть потом передумал, бросился на Солодова и собрался жизнью оплатить свой позор. Но раскаялся он уже поздно. Предательство, как ни крути, было.

А потому… Бог ему судья. Я же покуда простить не мог.

До полудня мы шли почти без остановок. Дорога петляла, то поднимаясь, то уходя вниз. Хан кружил над округой, время от времени уходил вперёд и возвращался. Опасности рядом он не замечал, но я всё равно не расслаблялся. Особенно после такой ночи.

Остап по дороге ещё дважды приходил в себя. В первый раз просто открыл глаз, мутно уставился в небо и прошептал:

— Лисичка…

Бажецук склонилась к нему и что-то ответила по-черкесски. Губы Ворона дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сил не хватило.

Во второй раз он очнулся ближе к полудню. Долго смотрел на меня единственным глазом. Я чувствовал этот взгляд, но не обернулся.

Наконец тропа вывела нас на каменистый выступ. Внизу открылась долина, а в ней аул Дауров. Сакли жались к склону, над крышами тянулись тонкие струйки дыма. Горцы возле домов отсюда казались маленькими точками.

Бажецук подняла руку, останавливая нас.

— Дальше вам нельзя, — сказала она.

— Знаю, — ответил ей.

Мы остановились в стороне от дороги, за россыпью крупных камней. Место удобное: и аул видно, и с тропы нас не сразу заметишь.