На него посмотрели — все. Отец так наиболее выразительно.

— Нет? Не виден? — неуверенно переспросил Мелков. — Молчу…

— Напавших на Моисея Карпаса и представителя Путиловских заводов господина Гунькина. — продолжил отец. — А также двое господ, высланных в губернию под надзор полиции — Иван Акимов, сын священника, и Петр Мельников, из крестьян, арестованные полицмейстером на гимназической вечеринке.

— Этих-то почему из участка в тюрьму не отправили? — неприязненно пробурчал губернатор.

— Из-за непродуманных действий господина полицмейстера вменить этим двоим мы можем разве что противозаконное питье чая.

«На самом деле из-за меня, у полицмейстера как раз все было продумано. Может, и хорошо, что я отцу до сих пор ничего о себе не рассказал? И врать ему не приходится.» — подумал Митя.

— Господин Меркулов, про неприязнь меж вами и Жданом Геннадьевичем известно всем. — процедил Лаппо-Данилевский.

Что пусть богатый, но обычный помещик и один из многих гласных городской думы, делал в кабинете губернатора, когда туда срочно явился отец с главами полицейских ведомств, было непонятно, но губернатор Лаппо-Данилевского оставил и остальные вынуждены были промолчать, а Мелков так и вовсе льстиво улыбался. Вот кому следовало бы родиться оборотнем — был бы у него хвост, было бы чем вилять.

— Но уж сейчас, после его мученической смерти от рук инородцев, можно было бы проявить… приличествующую сдержанность. — продолжал Лаппо-Данилевский. — De mortuis aut bene, aut nihil.

— …nisi verum[1]. — не поворачиваясь, бросил отец, и продолжая глядеть только на губернатора, продолжил. — Однако мне многое показалось странным в этом деле о вечеринке, и я воспользовался их поднадзорным положением, оставив этих двоих под стражей в участке для дальнейшего разбирательства.

«Хорошо, что Ингвар не слышит.» — меланхолично подумал Митя.

— По жандармскому ведомству эти двое давно под подозрением. Я уверен, что у них где-то тут подпольная типография. И за зимними волнениями вокруг рабочих бараков наверняка стоят они! — Богинский стиснул холеные руки в кулаки.

«А того, что в бараках попросту мерзко — недостаточно?» — Митя вдруг захлестнуло чувство острой неприязни к ротмистру, изрядно удивившее его самого.

— В участке на ночь оставались четверо заключенных. Городовой на посту у камер, городовой в самом участке, и третий в сторожевой будке.

— И как вся эта разношерстая публика оказалась у железной дороги? — проворчал губернатор.

— Простите, ваше превосходительство, за вмешательство… — вкрадчиво начал Лаппо-Данилевский. — Но хотелось бы сперва понять, а как там очутился сам Аркадий Валерьянович? Нагнать убийц проклятых, когда те еще теплые трупы тащили прятать — за такое орден давать надобно, Станислава, к примеру! — голос Лаппо-Данилевского прозвучал с такой издевательской восторженностью, что у Мити аж во рту кисло стало.