Когда я толкнул дверь и вошёл в лавку, он не удивился.

— Ты не должен был подслушивать, — сказал толстяк, не поднимая глаз.

— Не подслушивал, просто слышал.

Фатис хмыкнул. Этот звук мог означать что угодно: насмешку, согласие, безразличие. С ним никогда не было понятно.

— Разницы нет.

Он откусил ещё кусок мяса и начал жевать. Челюсти двигались ритмично, как поршни в каком-нибудь фабричном механизме. Я прошёл через лавку и сел на пол, прислонившись спиной к стене под одной из полок.

Ноги отказывались держать меня дольше.

— Привыкай, — добавил Фатис после паузы. — Здесь все так живут — покупают время, а не лечение. Время.

Я посмотрел на него снизу вверх. С этой позиции его массивная фигура казалась ещё больше, почти заполняя пространство за прилавком. Одутловатое лицо, серые тусклые глаза, щетина на подбородке. Человек, который тоже покупал время. Каждый день.

— А доктора в Медном Кольце? — спросил я. — Они могут вылечить?

— Могут. — Фатис наконец посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, давящим, как физический вес. — Если есть деньги.

— Сколько?

— Серебряный талер за консультацию. Лечение уже от пяти до двадцати талеров — зависит от болезни, от стадии, от того, насколько доктор жадный.

Я начал считать в уме.

Рабочий зарабатывал четыре медяка в день, если верить тому, что я видел и слышал, пока был в забегаловке, где впервые хорошо поел. Двадцать медяков равнялись одному серебряному талеру. Значит, чтобы накопить на консультацию, нужно работать пять дней без еды и крыши над головой.

А лечение? Пять талеров — это сто дней. Двадцать талеров уже четыреста дней, больше года.

Год работы на смертельно опасном производстве, не тратя ничего на еду, жильё, одежду. Нереально. Абсолютно нереально.

— Поэтому они приходят сюда, — продолжал Фатис, словно читая мои мысли. — Четыре медяка — это два дня работы. Они могут себе это позволить. Порошок убирает кашель на неделю, потом покупают снова. И так пока не сдохнут.

Он произнёс последние слова без злорадства. Для него это норма, для его жизни это тоже можно считать нормой, поэтому он мог говорить всё, что думал, ведь не считал это чем-то из ряда вон выходящим.

— А Лотрак знает?

Фатис рассмеялся.

Сухой смех, без малейшего намёка на веселье. Он резал слух, как скрежет ржавого металла.

— Конечно, знает, он же алхимик. Думаешь, он дурак?

Толстяк замолчал. Отложил недоеденный кусок мяса на прилавок и вытер руки о фартук. Его движения были медленными, усталыми, как у человека, который повторял одни и те же действия тысячи раз.

— Но что он может сделать? — спросил Фатис, и голос его стал тише. — Продавать настоящее лекарство? Оно будет стоить два серебряных — никто не купит. Значит, никакого бизнеса. Значит, лавка закроется. Значит, даже этой иллюзии помощи не будет.