В дверь постучали. И это тоже ожидаемо. За неимением Гришки пришлось отдать команду голосом «внешнему» слуге, и к нам присоединился протопоп Сильвестр. Лицо — краше в гроб кладут.

— Здравствуй, батюшка. Садись к нам, расскажи — что тебя гложет? — предложил я.

Перекрестившись на Красный угол, Сильвестр сел рядом с Висковатым и без обидняков выложил:

— Земли киевские в смуте. Трехперстые да католики смуту сеют, — губы батюшки затряслись. — Леонтия до смерти замучили, псы бешеные! — его руки сжались в кулаки. — Он к людям вышел, словом ласковым вразумить, а они его прямо на паперти до смерти забили!

Ничего себе! О смерти Митрополита Леонтия мне не сказывали. Судя по лицам Висковатого и Никиты — им тоже.

— Храни душу мученика, Господи, — перекрестился я.

За мной перекрестились остальные.

— Ох и разгневается Государь, — вздохнул Никита. — И на Киевлян клятых, и на того, кто весть недобрую принес. Гелий Далматович, тебе такую важную весть вровень нести — иного Государь и зашибить может.

— Убитого черниговского воеводу Государь шибко любил, — кивнул я.

А я любил тамошних дьяков — сложную работу делали мужики, а теперь их бунтовщики по деревьям развешивают.

— Ежели Киев не усмирить, другие взбунтуются, — заметил Висковатый. — А нам еще и шляхту по лесам не один год давить.

— А я говорил, что так будет, — не без злорадства напомнил я.

Радуюсь не тому, что люди умирают, прости-Господи, а выражению вот этих, до хрипа со мной споривших рож.

— Не зубоскаль, Гелий Далматович, — укорил Сильвестр. — Общая беда сие.

— Общая, — признал я. — Сам знаешь — за Русь всей душою радею. Оттого и зубоскалю — злоба в груди жгучая. Не на Киев, а на вас троих и иных.

— Не Государя ли в «иные» записал, Гелий Далматович? — скучным тоном поинтересовался Никита.

— Государь не «иные», а Помазанник Божий, — парировал я. — Когда с одной стороны в уши успокаивающую чушь десятки людей шепчут, а в другое — один Грек с речами зело неприятными, решение очевидно.

Ну хороший Царь, просто от дубоумных бояр зависит.

— Завидую Курбскому, — признался Никита. — В татар постреливай, остроги ставь, да пушнину продавай.

— Я бы и сам ушел, — поддакнул я.

— Нужно решить, кто расскажет Государю, — предложил Сильвестр. — Я — омученике , — посмотрел на меня. — Леонтии и иных за Веру пострадавших скажу, а кто скажет об ином?

— Сверим вести, друзья, — предложил я. — Мне сказывали, что смуту наводят трое. Первый — князь Семен Острожский, шляхтич с южных границ Речи Посполитой. Вместо того, чтобы примкнуть к Жигмонду, князь решил сыграть по-крупному, и договорился со вторым разбойником — казачьим атаманом Грицко Лисом. Вместе они убедили многих видных людей города, а за ереси ответ несет третий видный смутьян — архимандрит Иоасаф.