На миг на её лице появилась злая ухмылка.

— Или вы думаете, я стала бы вдовой, если бы супруг был обходителен и не был сумасшедшим ублюдком?

Я вздохнул и поднялся со своего места. Мои глаза полыхнули целительским взором, и я внимательно осмотрел живот пациентки. Хотела ли она что-то ещё сказать, мне было уже не особенно важно, всё, что мне требовалось для работы, и так было передо мной.

Ясно, почему она не пошла к местным целителям. Побоялась слухов, она ведь ещё молода, и ей действительно хочется наладить свою личную жизнь, а если всё общество будет обсуждать, что сделал с ней уже мёртвый супруг, слава графине Осколкиной достанется такая, что врагу не пожелаешь.

А я здесь чужой человек, и мне нет никакой выгоды от того, что я стану трепать языком.

— Я могу вас исцелить, ваше сиятельство, — озвучил свой вывод я. — Но это займёт несколько часов. Поэтому лучше будет, если мы перейдём в более подходящее помещение. У вас найдётся гостевая комната, чтобы вы могли лечь?

Женщина передо мной искренне удивилась.

— Разве шрам убрать так долго?

Я перевёл взгляд с её живота на лицо.

— Ваше сиятельство, я не оставлю вас просто без шрама, — объявил я. — Или вы не хотите стать матерью?

Взор я уже отключил, а потому увидел на её лице с трудом удерживаемую маску равнодушия. Всё графиня Осколкина поняла, что я хотел сказать. И, кажется, не верила, что у меня получится.

— Если… — начала она, но голос подвёл женщину, и она облизнула губы, прежде чем сказать следующую фразу. — Если вы справитесь, Иван Владимирович, я обещаю, что вы не найдёте более верного друга, чем я.

Я мягко улыбнулся.

— Без всяких, но и если, ваше сиятельство, — ответил я. — Я сделаю ровно то, что сказал. Это мой долг.

Вчера вечером я отнял жизнь, а сегодня смогу подарить этой женщине возможность создать новую. И, вероятно, даже не одну — времени у неё есть в запасе десятка полтора лет, прежде чем беременность будет связана с рисками для здоровья матери или плода.

Есть в этом некая справедливость.

* * *

Там же, вечером .

— Ох, — выдохнула графиня, беззастенчиво любуясь собственным животом перед зеркалом.

Ни следа не осталось от шрама. И хотя это было лишь внешнее изменение, что Корсаков не обманул, Виктория Николаевна чувствовала. Словно кто-то запустил старый механизм, который уже много лет не работал, а сейчас всё пришло в движение, и каждая ожившая клеточка влияла на организм графини Осколкиной.

Сам Иван Владимирович сидел в кресле в расслабленной позе, однако по тому, как побелело его лицо, особенно ярко выделяясь на фоне вечернего освещения, было ясно, что он действительно проделал крайне сложную работу. На графиню он не смотрел, хотя она была обнажена до пояса, глаза Корсакова были прикрыты.