— Ну здравствуй, Петечка, — проговорил он елейным голосом, но в нём отчётливо слышалась угроза. — Давно не виделись. Как дочь? — Он нарочито участливо наклонил голову. — Как жена? Птичка начирикала, что они в Москву укатили. Ну ничего…

Он не стал договаривать, но угроза повисла в воздухе плотнее пыли. Потом он повернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, как будто её и не было. Его маленькие глазки впились в меня с такой неприкрытой ненавистью, что мне стало не по себе. Я внутренне удивился. Да, я мешал его планам, но эта ярость казалась иррациональной, слишком личной. Будто я был не просто помехой, а его кровным врагом номер один.

— А ты, стало быть, тот самый Громов, — констатировал он, не ожидая ответа. Медленно и оценивающе он рассматривал меня. Его взгляд скользил по мне с ног до головы. Он цокнул языком и с задумчивостью добавил, обращаясь к самому себе: — И что она в тебе нашла?

Она? Кто — Наташа? Но размышлять об этом сейчас было некогда. У нас здесь разворачивались события поважнее.

Грачёв, словно потеряв ко мне всякий интерес, снова повернулся к Орлову. Он резко вытянул вперёд пухлую руку с короткими пальцами и негромко, но жёстко скомандовал:

— Давай сюда.

Орлов выпрямился, насколько позволял костыль. На его бледном лице появилась странная, чуть шальная улыбка. Он посмотрел Грачёву прямо в глаза и абсолютно спокойно проговорил:

— А у меня нет ничего, Михаил Валерьянович.

Тишина на пустыре стала вязкой, даже ветер поутих. Грачёв замер. Его лицо начало медленно наливаться тёмно-багровой краской, начиная со лба и сползая к двойному подбородку. На лбу вздулась небольшая венка. Он наклонил голову вперёд, смотря на Орлова исподлобья, как разъярённый бык перед атакой.

— Не шути со мной, Петечка, — прорычал он. Его голос растерял всю бархатистость. Ну наконец-то, Грачёв скинул маски и явил миру свой истинный лик. — Давай сюда свои писульки. Последний раз по-хорошему прошу.

Орлов отрицательно мотнул головой. Улыбка не сходила с его губ. Он смотрел на Грачёва с вызовом. Лейтенант явно наслаждался этой ситуацией, хоть и понимал, что последует после такого поведения.

— Я не шучу, Михаил Валерьянович. У меня нет с собой никаких записей. Вообще.

Грачёв медленно, очень медленно перевёл взгляд с Орлова на меня. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с бешенством. Он кивнул своим мыслям и, не повышая голоса, бросил через плечо своим людям:

— Ну-ка, парни… объясните им, что шутки со мной плохо заканчиваются. И выясните… где записи. Быстро.

Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Мужики пришли в движение, ухмыляясь и переглядываясь.